Вы здесь: Главная » Поздравления летчиков пограничников

Поздравления летчиков пограничников

Владимир Бешанов
Танковый погром 1941 года


ПРЕДИСЛОВИЕ

Один из самых живучих мифов, до сих пор пронизывающий многие публикации о событиях 1941 года, — миф о подавляющем превосходстве вермахта над Красной Армией в танках, самолетах, артиллерии и других видах вооружения. Его суть известна любому нашему читателю: «немец давил техникой». Тучи германских самолетов, закрывавших крыльями небо над головой и гонявшихся буквально за каждым пехотинцем, стальные лавины танков, заполнивших все дороги, — вот картина, знакомая каждому, кто более или менее регулярно ходил в кино смотреть советские фильмы «про войну». Кроме того, Сталин и его преемники прочно вдолбили послевоенным поколениям тезис о «полной внезапности» фашистского нападения на СССР, прервавшего мирный труд советских граждан.

Версию о тотальном превосходстве немцев в количестве и качестве вооружения, о неожиданности их нападения, помешавшей «привести советские войска в боевую готовность», об исключительно оборонительном характере советской военной доктрины охотно поддержали в своих мемуарах все маршалы и генералы. Еще бы! Ведь это они отдали под власть оккупантов 40% населения страны. Вместо того, чтобы вразумительно объяснить причины своих сокрушительных поражений в 1941–1942 годах, они проявляли чудеса изобретательности, доказывая на тысячу ладов версию «о внезапности и превосходстве».

В воспоминаниях Жукова и Еременко, Баграмяна и Мерецкова, Ротмистрова и Сандалова непременно подчеркивается, что у противника были «самые лучшие в мире танки» и что их было очень много, а вот советские боевые машины, которые до войны с гордостью демонстрировали на всех парадах, также внезапно оказались устаревшими, пожароопасными, небоеспособными, их пушки годились только «по воробьям стрелять». Именно поэтому красноармейцам приходилось совершать чудеса героизма, забрасывая бронированные чудовища фашистов бутылками с горючей смесью, кидаться под гусеницы со связками гранат и даже истреблять вражеские экипажи топором.

Во все школьные учебники вошли слова о том, что накануне войны в западных округах СССР «насчитывалось всего 1800 тяжелых и средних танков (в том числе новейших KB и Т-34 — 1475). Кроме того, имелось много легких танков устаревших типов с ограниченным моторесурсом. Самолетов новейших типов — 1540 и значительное количество машин устаревших конструкций». Таким образом, остальные 14 тысяч (!) танков и почти столько же самолетов «не насчитались».

Сей пассаж, несомненно, является шедевром марксистской «научно-исторической» мысли. Ведь десятком страниц раньше тот же самый источник, повествуя об успехах социалистического строительства в годы 3-й пятилетки, сообщает, что только в период с 1 января 1939 года по 1 июня 1941 года советская промышленность выпустила 17 754 боевых самолета.

Между тем Гитлер бросил на СССР армаду в составе всего лишь 3909 летательных аппаратов, среди которых были транспортные или связные. Вместе с ВВС союзных ему стран — 4642 самолета, т. е. в 3 раза меньше, чем их имелось в западных округах СССР Что же касается танков и самоходных орудий, то их в немецких войсках, устремившихся 22 июня через границу, было 3855 единиц — в 4 раза меньше, чем в противостоящих им советских войсках! Причем на две трети танки противника были легкими, а на четверть еще и, безусловно, устаревшими.

В июне 1941 года Красная Армия, готовившаяся «освободить» всю Европу, обладала огромным количественным и качественным превосходством над вермахтом в военной технике. Разумеется, после страшных поражений начального периода войны оно значительно уменьшилось. Но тем не менее немцы в течение всей войны никогда не превосходили РККА по числу танков и самолетов.

Почему в этой книге речь идет о танках? По той причине, что Вторая мировая война была «войной моторов», а танки повсеместно являлись главной ударной силой сухопутных войск. И еще потому, что именно в этой области вооружений преимущество Советского Союза было особенно впечатляющим. В целом РККА имела в своем составе больше танков, чем все армии мира, вместе взятые — 25 000!

Однако вермахт с поразительной легкостью окружал и громил в 1941–1942 годах советские дивизии, корпуса и целые армии. Несоответствие между гигантскими параметрами советской военной машины и мизерностью достигнутых ею результатов порождает два основных вопроса:

1. ПОЧЕМУ ЭТО СТАЛО ВОЗМОЖНЫМ? Ведь сказки о «полной внезапности» нападения, о лучшем качестве германского оружия, о превосходстве немцев в его количестве совершенно несостоятельны.

2. КАК ЭТО ПРОИЗОШЛО? Конкретно, как случилось, что выведя из строя всего около 800 тысяч германских солдат, мы потеряли 8-миллионную армию? При этом на каждого погибшего красноармейца пришлось десять попавших в плен либо дезертировавших. Сражения 1941 года — не столько война, сколько массовая капитуляция Красной Армии.

Данная книга — попытка ответить на эти КАК? И ПОЧЕМУ?, а заодно выяснить: КУДА ПОДЕВАЛИСЬ те 28 тысяч советских танков, которые были в РККА в 1941 году.


ЧАСТЬ 1
До войны


СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКОЕ ВОЕННОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО (1922–1933)

Если принять за аксиому, что цель любой войны — добиться лучшего состояния мира, чем довоенный, то придется признать, что Первую мировую (1914–1918) проиграли все ее основные европейские участники.

Страны Антанты, по определению «выигравшие» этот мировой конфликт, не получили от победы ничего, кроме ухудшения своего положения. Например, Великобритания затратила на войну 8 миллиардов фунтов, что было в десятки раз больше стоимости всего ее флота. В конечном итоге она заплатила за победу цену, неизмеримо превышающую все реальные или мнимые потери от немецкой конкуренции. За четыре военных года мировые финансово-кредитные потоки, ранее замыкавшиеся на лондонское Сити, переориентировались на Уолл-стрит. Следствием этого стало быстрое перетекание английских капиталов за океан. Великобритания, вступившая в войну мировым кредитором, к концу ее стала страной-должником.

Бельгия и Северная Франция лежали в развалинах. Правда, французы могли иметь моральное удовлетворение от того, что поквитались с заклятым врагом и стали сильнейшей в военном отношении нацией в Европе.

Но сколь бы ни были разнообразны последствия войны, над всем преобладало одно — разочарование. Конфликт 1914 года воспринимался всеми, как непоправимая катастрофа, приведшая к психологическому надлому европейской цивилизации, крушению великих идеалов. «У нашего поколения не осталось великих слов», — обращался писатель Д. Лоуренс к современникам. В сознании миллионов людей течение истории разделилось на два независимых потока — «до» и «после» войны. «До войны» — свободное общеевропейское юридическое и экономическое пространство, непрерывное развитие науки, техники, экономики; постепенное, но неуклонное расширение личных свобод.

«После войны» — развал Европы, превращение большей ее части в конгломерат мелких полицейских государств с примитивной националистической идеологией; перманентный экономический кризис; поворот к системе тотального контроля над личностью.

Кому общеевропейская бойня пошла на пользу, так это Соединенным Штатам и Японии, добившимся наконец официального статуса «великих держав».

А Европа раскололась на «победителей» и «побежденных». Последних заставили заплатить за все. Версальский мирный договор 1919 года был не актом установления мира, лучшего, нежели довоенный, а инструментом для наказания проигравших, в первую очередь Германии, запрограммировав все кризисы и конфликты последующего двадцатилетия. И не только потому, что был излишне суров, но и вследствие того, что он нарушал условия перемирия от 11 ноября.

5 октября 1918 года германское правительство обратилось к президенту США Томасу Вудро Вильсону с нотой, в которой принимало его «Четырнадцать пунктов» и просило о мирных переговорах. После оживленной переписки президент 5 ноября дал немцам окончательный ответ, в котором указывалось, что союзные правительства «заявляют о своем желании заключить мир с германским правительством на условиях, указанных в послании президента конгрессу от 8 января 1918 года («Четырнадцать пунктов»), и на принципах урегулирования, изложенных в его последующих посланиях».

Кстати, союзники прекрасно понимали, на чьи деньги делалась Октябрьская революция в России и на чьих штыках держалась Советская власть. Пункт шестой выдвигал требования освобождения немецкими войсками всей русской территории и такое урегулирование «русского вопроса», которое гарантирует России «самое полное и свободное содействие со стороны других наций в деле получения… возможности принять независимое решение относительно ее собственного политического развития и ее национальной политики и обеспечение ей радушного приема в сообществе свободных наций при том образе правления, который она сама для себя изберет». Здесь у Вильсона голова болела напрасно: большевики уже избрали для России образ правления, и меньше всего их интересовало мнение «сообщества свободных наций». Однако территориальных претензий к Германии, за исключением возвращения Франции Эльзаса и Лотарингии и уступок в пользу возрождаемой Польши, в «Четырнадцати пунктах» не было.

Таким образом, мирные условия должны были согласовываться с обращением американского президента, а предметом занятий мирной конференции являлось «обсуждение деталей их проведения в жизнь». Одним из условий перемирия было фактическое разоружение и капитуляция Германии. Но как только она это сделала и оказалась совершенно беспомощной, союзники ввели свои войска в Рейнскую зону и первым делом разорвали условия перемирия, отказавшись от данных обязательств.

Представители Германии даже не были допущены на Парижскую мирную конференцию (18.01.1919–21.01.1920). На всем ее протяжении союзники не прерывали блокады Германии, все их войска были наготове. Подписание мирного договора предполагалось проводить под дулом наведенного пистолета. Теперь условия мира были совершенно другие, из двадцати трех условий президента Вильсона только четыре были включены в договор. Франция, вынесшая на себе основную тяжесть этой войны, не смогла отказать себе в удовольствии сплясать на костях поверженного противника. Премьер-министра Жоржа Клемансо обуревала лишь одна идея: наказать Германию и навсегда превратить ее во второразрядную страну.

Условия договора состояли из трех блоков вопросов: экономического, территориального и военного. Первым делом Германию заставили принять на себя целиком вину за войну и на ее счет записали всю ее стоимость. Немыслимые выплаты по репарациям должны были окончательно подорвать и без того уже истощенные экономические ресурсы страны. Во-вторых, помимо колоний Германия должна была отдать и собственные территории, в том числе часть Пруссии. Эти земли достались частью победителям — Франции, Бельгии, а частью — вновь созданным на обломках европейских империй государственным образованиям: Польше, Чехословакии, Литве. Сотни тысяч немцев оказались вдруг неизвестно кем, и эти немцы вскоре с энтузиазмом будут приветствовать Гитлера.

Наиболее дальновидные западные политики предвидели гибельные последствия этих решений. Так, премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж 25 марта 1919 года направил мирной конференции меморандум, озаглавленный «Некоторые соображения для сведения участников конференции перед тем, как будут выработаны окончательные условия». В документе говорилось:

«Вы можете лишить Германию ее колоний, превратить ее вооруженные силы в простую полицию, низвести ее военно-морской флот на уровень пятистепенной державы, однако, если в конце концов Германия почувствует, что с ней несправедливо обошлись при заключении мирного договора 1919 года, она найдет средства, чтобы добиться у своих победителей возмещения… Несправедливость и высокомерие, проявленные в час триумфа, никогда не будут забыты и прощены.

По этим соображениям я решительно выступаю против передачи большого количества немцев из Германии под власть других государств, и нужно воспрепятствовать этому, насколько это практически возможно. Я не могу не усмотреть причину будущей войны в том, что германский народ, который проявил себя как одна из самых энергичных и сильных наций мира, будет окружен рядом небольших государств. Народы многих из них никогда раньше не могли создать стабильных правительств для самих себя, а теперь в каждое из этих государств попадет масса немцев, требующих воссоединения со своей родиной. Предложение комиссии по польским Делам о передаче 2 100 000 немцев под власть народа иной религии, народа, который на протяжении всей своей истории не смог доказать, что он способен к стабильному самоуправлению, на мой взгляд, должно рано или поздно привести к новой войне на востоке Европы».

Предостережение не было услышано. Франция стремилась к расчленению Германии, создавая блок независимых католических государств от Австрии до Нижнего Рейна. Особенно болезненным был вопрос о Польском коридоре. Как писал в 1929 году М. Фоллик, «чтобы дать Польше морской порт, было совершено другое преступление против Германии: у нее отобрали Данциг… Но из всего наиболее немецкого в Германии Данциг является самым немецким… Рано или поздно Польский коридор стал бы причиной будущей войны. Если Польша не вернет коридор, она должна быть готова к самой гибельной войне с Германией, к анархии и, возможно, к возвращению в состояние рабства, из которого только недавно освободилась».

Еще через десять лет все предсказания сбудутся, но пока… пока в разгаре «пир победителей». Первым делом Германия возвращала Франции Эльзас и Лотарингию, Бельгии — округа Мальмеди и Эйпен. Часть Поморья и территории в Западной Пруссии передавались Польше, Данциг объявлялся «вольным городом», Мемель (Клайпеда) перешел в ведение победителей и в 1923 году был присоединен к Литве. Кроме того, в 1920 году к Дании отпала часть Шлезвига, а в 1921 году Польше досталась часть Верхней Силезии. Небольшой участок силезской территории нарезали и Чехословакии. Саар на пятнадцать лет отдавался под управление Лиги Наций, а его угольные шахты были переданы в собственность Франции. Германия лишалась всех своих колоний, которые позднее были поделены между Великобританией, Францией, Бельгией и Японией.

Конечно, сами составители договора сознавали его несправедливость и потому в блоке военных условий стремились навсегда искоренить немецкую военную мощь. Они уничтожили или конфисковали большую часть вооружения и средств для его создания, лишили Германию новых видов оружия, которые появились в годы войны: самолетов, танков, подводных лодок и отравляющих газов, а также сократили до максимума немецкие вооруженные силы. По договору 14 тысяч самолетов были переданы союзникам либо пошли на слом, производство или покупка военной авиатехники были запрещены. Военно-морской флот сократили до символической численности: 15 тысяч личного состава, 6 устаревших эскадренных броненосцев, 6 легких крейсеров и 24 миноносца. В дополнение к этому большинство кораблей торгового флота конфисковали в качестве платежей по репарациям. Ввоз в Германию оружия и другого военного имущества запрещался, большинство укреплений подлежало уничтожению.

Довоенная армия Германии насчитывала два миллиона человек. Теперь она не должна была превышать 100 тысяч, причем офицерский состав ограничивался 4 тысячами человек. Службу пришлось сделать добровольной, так как воинскую повинность запретили. Для того чтобы предотвратить создание обученного резерва, мужчинам приходилось служить длительные сроки (офицерам 25 лет, остальным — 12 лет). Генеральный штаб распускался, а военные академии закрывались.

Наблюдение за выполнением договора Германией должна была осуществлять смешанная комиссия союзников по военному контролю, в состав которой входили группы, предназначенные для промышленности и каждого рода войск. Инспекторами являлись военные специалисты из пяти держав, которые Готовили договор: Великобритании, Франции, Италии, Бельгии и Японии. Американская делегация, возглавляемая президентом Вильсоном, принимала участие в заседаниях в Версале, но сенат США отказался ратифицировать договор, и американцам не пришлось участвовать в работе инспекционной комиссии. «Это не договор о мире, — предостерег один из членов американской делегации. — По меньшей мере, я вижу в нем одиннадцать войн».

Условия Версальского договора стали известны 7 мая 1919 года, и их суровость ошеломила немецкий народ. Люди почувствовали, что над ними надругались и предали. Немцы отрицали коллективную ответственность за развязывание войны; они полагали, что их вынудили к этому Франция и Россия. Более того, они надеялись, что радикальная смена формы государственного управления — монархии кайзера на парламентскую демократию — смягчит условия мира. Выйдя на улицы в знак протеста, немецкие граждане заявили, что Версальский договор — «договор насилия».

Президент Германии социалист Фридрих Эберт окрестил договор как «неосуществимый и невыносимый», однако у его правительства не оставалось другого выхода, как принять его. Морская блокада союзников привела к голоду в стране, а если бы немцы вздумали оказать сопротивление, они бы столкнулись с вторжением французских, английских и американских войск, стоявших в большом количестве вдоль Рейна. Лишь за девятнадцать минут до того, как истекал последний срок, установленный победителями, правительство уступило. Формально Германия подписала ненавистный договор 28 июня 1919 года. Присутствовавший при этой процедуре премьер-министр Италии Ф.С. Нитти написал в своей книге с характерным названием «Нет мира в Европе»:

«В современной истории навсегда останется этот ужасный прецедент: вопреки всем клятвам, всем прецедентам и всем традициям, представителям Германии не дали слова, им ничего не оставалось делать, как подписать мир; голод, истощение, угроза революции не давали возможности поступить иначе». Именно эти обстоятельства дали впоследствии возможность Гитлеру сплотить вокруг себя всю Германию и оправдать в глазах немецкого народа любое нарушение «грабительского мира».

Так под грохот артиллерийского салюта 28 июня 1919 года была погребена Первая мировая война и зачата Вторая. Непосредственной ее причиной был Версальский договор.

Потерпев военное поражение, Германия оказалась к 1920 году в состоянии экономического краха. Территориальные потери, передача победителям в счет репараций материальных ресурсов, инфляция, политическая нестабильность вели к постоянному спаду промышленного производства. Отсутствие механизма выплаты репараций вызывало постоянные кризисы, которые под давлением Франции разрешались силой. Так, в конце 1922 года германские руководители обратились к правительствам стран-победительниц с просьбой временно отложить выплаты по Версальскому договору. Французский премьер-министр Раймонд Пуанкаре отказался пойти навстречу и, когда Германия прекратила платежи Франции, приказал французской армии занять Рурский район, который на четыре пятых снабжал страну углем и сталью.

В результате январского кризиса 1923 года инфляция в Германии достигла такой высоты, что для покупки буханки хлеба требовалась тачка, нагруженная немецкими марками. Волнения и беспорядки охватили страну, в течение шести месяцев армии пришлось подавлять мятежи крайних левых и правых, включая путч, начатый в мюнхенском пивном зале Адольфом Гитлером и его национал-социалистами.

Поэтому желание вооружаться становилось в Германии все сильнее, и не только среди радикальных националистов. Так как договор сделал вооруженные силы едва способными обеспечить внутреннюю безопасность и совершенно неспособными защищать границы Германии в недружественной Европе, многие немецкие лидеры руководствовались обыденным патриотизмом и страхом перед иностранной интервенцией. Другие исходили из перспектив получения прибыли и восстановления международного влияния. Каковы бы ни были мотивы, но и кадровых офицеров, и политиков, и промышленников сплотил единый лозунг свободы вооружений. Ради его осуществления они готовы были нарушить условия Версаля.

В июне 1920 года военное ведомство Германии назначило командующим стотысячным рейхсвером генерал-майора Ганса фон Секта. «Беззащитный — неуважаемый», — таким был его основной принцип при организации новой немецкой армии. «Нейтрализовать яд» Версальского договора — в этом он видел свою первостепенную задачу.

Фактически с самого начала Сект нашел способы обойти ограничения Версаля и не уставал придумывать новые лазейки. Он сохранил генеральный штаб, упрятав его функции в невинное название Управление войск и маскируя его различные подразделения другими фиктивными названиями. Деятельность разведки штаба, например, происходила в двух мнимых агентствах, которые назывались «статистический отдел» и «служба благосостояния». Он обошел ликвидацию военных академий, создав программу «специальных курсов» в самой армии, которая выполняла те же задачи.

С целью увеличения офицерского корпуса Сект маскировал свой управленческий аппарат, скрытно замещая офицерами должности гражданского персонала, как в Министерстве обороны, так и в других правительственных ведомствах, добавив новый контингент для заполнения мнимых вакансий. Сект также содержал незаконные вооруженные силы для защиты восточных границ Германии против возможного вторжения вновь созданного польского государства. Эти войска (так называемый «черный рейхсвер»), насчитывавшие около 60 тысяч бывших участников добровольческих отрядов, были обучены, вооружены и замаскированы под штатских рабочих. Правда, «черный рейхсвер» позже все-таки пришлось распустить.

Сект также смотрел сквозь пальцы на наращивание полицейских сил, превышавших ограничения по Версальскому договору, используя их как резерв личного состава армии. Закаленные в боях офицеры надевали полицейскую форму и проводили военную подготовку тысяч новобранцев. Только прусская полиция насчитывала 85 тысяч человек, которые имели на вооружении винтовки, пулеметы и даже бронемашины. Некоторые из специально подготовленных немецких полицейских в период Второй мировой войны возглавили дивизии и корпуса.

Сект решил, что ограниченный контингент рейхсвера в известной степени даже выгоден. Он позволял ему быть более разборчивым, чем если бы у него была огромная армия призывников. На каждую вакансию среди солдат и унтер-офицеров приходилось семь претендентов. Отобранные кандидаты отвечали самым высоким в мире физическим требованиям. Они получали необычно высокое жалованье: в семь раз больше, чем, к примеру, во французской армии. Сект создавал структуру рейхсвера как кадровой профессиональной армии с перспективой последующего расширения. Рейхсвер Секта был профессиональной армией. Именно поэтому он стал впоследствии источником подготовленных командных кадров для Вермахта.

Каждый солдат и офицер рейхсвера готовился таким образом, чтобы занять вышестоящую должность и взять ответственность немедленно. В случае мобилизации майоры становились полковниками или генералами, а лучшим из солдат и унтер-офицеров присваивалось звание лейтенантов. Так как договор не ограничивал процентное соотношение солдат и унтеров, необычайно высокий комплект сержантов и ефрейторов — один на двух рядовых — готовили к очередному повышению.

Однако ограничения арсенала не давали Секту возможности испытать появившиеся в ходе войны новые тактические принципы боя в реальном масштабе. Полевые учения и маневры приходилось осуществлять с имитационным оружием, таким как фанерные танки или пушки из деревянных бочек. «Вражеские самолеты» были представлены игрушечными надувными шарами, а массовые передвижения войск демонстрировал один солдат с плакатом, на котором было написано: «Я — взвод» или «Это — группа автоматчиков из семи человек».

В это трудное для Германии время немцы решили обратиться к старым своим друзьям и таким же изгоям мирового сообщества — российским большевикам.

Советское руководство в начале 20-х годов также столкнулось с рядом проблем. Ленин и его компания «профессиональных революционеров», совершив при активной немецкой помощи и поддержке Октябрьский переворот и залив страну кровью в Гражданской войне, завоевали-таки Россию. Теперь надо было «научиться Россией управлять». Поход в Европу не удался, разбитые красные конники откатились от стен Варшавы, по стране прокатился вал крестьянских мятежей. Все это заставило Политбюро отложить «мировую революцию» и объявить мирную передышку. Насущными задачами стало восстановление экономики и нормализация жизни в стране.

Однако, подписав с немцами Брестский мир, большевики за полгода до конца мировой войны сделали русских из победителей побежденными, а отказ от уплаты дореволюционных долгов и приверженность лозунгам типа «Даешь Париж!» привели к политической и экономической изоляции страны. Вокруг «Совдепии» создавался санитарный кордон для предотвращения распространения «бацилл большевизма» (эту болезнетворную характеристику своей идеологии дал сам Ленин на VIII съезде РКП(б)). Снятие экономической блокады в январе 1920 года позволило начать контакты с европейскими странами, но они так и не стали достаточно прочными.

Россия полностью утратила завоеванные Империей позиции на международной арене и территории в Восточной Европе. По уровню своего влияния страна оказалась отброшенной на двести лет в прошлое. В этих условиях советское руководство могло либо согласиться с региональным статусом СССР, либо вновь начать борьбу за возвращение в клуб великих держав. Точнее сказать, не было даже и такой альтернативы, ибо большевизм агрессивен по своей сути, а «коммунизм не может существовать в отдельно взятой стране… окончательно победить можно только в мировом масштабе» — это хорошо понимали бородатые классики. Поэтому советское руководство взяло на вооружение концепцию «мировой пролетарской революции», совмещая новую идеологию с традиционной задачей внешней политики по усилению влияния страны в мире. Стратегической целью стало глобальное переустройство сложившейся системы международных отношений, что делало основными противниками Англию и Францию, а главным и естественным союзником — разбитую Германию.

16 апреля 1922 года, в период Генуэзской конференции, в итальянском местечке Рапалло советская и немецкая делегации подписали межправительственное соглашение, в соответствии с которым между Россией и Германией были восстановлены дипломатические отношения. По Рапалльскому договору оба правительства взаимно отказывались от возмещения военных расходов и невоенных убытков, причиненных им и их гражданам во время войны. Оба государства обоюдно прекращали платежи за содержание военнопленных. Были согласованы и вопросы экономического характера.

Подписанию договора предшествовали продолжительные секретные переговоры, начатые еще 5 мая 1921 года Леонидом Красиным и Карлом Радеком с сотрудниками Министерства обороны Германии. Немецкую сторону представляли генералы Ганс фон Сект, Курт фон Шлейхер, Йоганн Хасс и другие. Темой переговоров было укрепление российской военной промышленности с помощью Германии: для создания современной армии большевикам требовалось техническое содействие и финансовая помощь. С помощью немецких субсидий и специалистов советское правительство рассчитывало заложить основы авиационной и других отраслей военной промышленности.

У Германии были свои резоны. Русские не являлись участниками Версальского договора и не были заинтересованы в его поддержке. Огромные природные богатства России, а также полигоны, удаленные от любопытных глаз наблюдателей западных держав, давали идеальные возможности как для создания видов вооружений, запрещенных договором, так и для подготовки Контингента для рейхсвера. Поэтому немцы проявили повышенный интерес к переговорам с советскими представителями. О ходе их Сект лично информировал рейхсканцлера К.Й. Вирта. В специальном меморандуме генерал формулировал: «Мы хотим двух вещей: во-первых, усиления России в хозяйственной и политической, т. е. Военной области и, таким образом, косвенно, собственного усиления, поскольку мы укрепляем возможного будущего союзника; далее мы хотим непосредственного собственного усиления, для чего поможем создать в России военную промышленность, которая может послужить нам в случае необходимости».

Итогом переговоров стали секретные соглашения, подписанные 11 августа 1922 года.

В целях расширения контактов между рейхсвером и РККА в феврале 1923 года Германия направила в Москву делегацию, возглавляемую генералом Хассом, руководителем войскового отдела Министерства обороны. В состав делегации был включен специалист по авиационной технике из отдела вооружения и технического оснащения. В декабре того же года в Москве было открыто представительство рейхсвера под скромным названием «Московский центр». Его возглавил полковник Герман фон дер Лит-Томсен, работавший под псевдонимом фон Лиц. О характере деятельности этой организации говорят, в частности, материалы секретных переговоров, на которых были рассмотрены следующие проблемы:

— о реконструкции заводов подводных лодок в городе Николаеве концерном «Блом унд Фосс»;

— о создании в России самолетостроительных заводов «Юнкерс» и «Фоккер»;

— о направлении на работу в советские конструкторские бюро (самолетостроительные, машиностроительные, артиллерийские, боеприпасов и танковые) немецких специалистов.

Принятые решения оперативно проводили в жизнь. Например, выполняя заказ рейхсвера, советская промышленность в 1926 году поставила Германии 400 тысяч снарядов для трехдюймовых орудий. Несмотря на версальский вердикт, Германия в союзе и с помощью России наращивала свою военную мощь. Этому способствовало заключение новых тайных и официальных соглашений. Так, 12 октября 1925 года был заключен советско-германский экономический договор. Спустя шесть месяцев, 24 апреля 1926 года, подписан «Договор о дружбе и нейтралитете между Германией и СССР».

Самая нежная дружба крепилась и между военными. С 25 по 30 марта 1926 года в Берлине состоялась строго секретная встреча руководителей военных ведомств. Они обсуждали меры, направленные на усиление сотрудничества между двумя странами в военной области. Ответственными лицами в деле решения всех вопросов военного сотрудничества были назначены: в Берлине — генерал-полковник Сект, в Москве — заместитель наркомвоенмора И.С. Уншлихт. Непосредственная организация контактов между двумя сторонами возлагалась на советского военного атташе в Берлине Лунева; в Москве — представителя рейхсвера полковника Томсена.

После этой встречи советско-германское сотрудничество стало приобретать все более широкие формы. Оно охватило как чисто военные, так и военно-промышленные сферы деятельности. Для налаживания деловых контактов с Красной Армией Сект организовал в Генеральном штабе отделение, известное как «Зондергруппа R» — «специальная группа по России». На взаимной основе было решено:

— осуществить знакомство с состоянием и методикой учебно-боевой подготовки армий двух стран, для чего стороны должны были направлять своих представителей на учения и маневры;

— развернуть более тесное взаимодействие в вопросах разработки проблем военной науки, для чего должны были направлять представителей командного состава на обучение в военные учебные заведения сторон;

— направлять в Германию представителей советских военных управлений для изучения немецкого опыта;

— организовать и проводить опыты с химическим оружием;

— развернуть в СССР три центра боевого применения: авиации — «Липецк», бронетанковых войск — «Кама», химических войск — «Томка».

По программе развития Люфтваффе, разработанной германским военным командованием, ежегодно отбирались 60 человек и направлялись на 18-месячные курсы летчиков. Курсы были разбиты на два этапа. Сначала обучающиеся проходили теоретическую подготовку и практическую подготовку в Германии на учебных или коммерческих самолетах, а затем их направляли на четырехнедельную летную практику в Липецкую авиационную школу.

Это летное училище, возглавляемое майором Вальтером Штаром, стало первым настоящим центром подготовки пилотов для германской военной авиации после окончания войны и входило в организационную структуру германских ВВС, которых официально не существовало. Правительства двух дружественных стран — Германии и СССР — позаботились и о том, чтобы немецким летчикам было на чем летать и совершенствовать свое летное мастерство. Авиационный завод в Филях получил германский заказ на производство самолетов «юнкерс»; только в это предприятие, выпускавшее разведывательные самолеты для советских ВВС, было вложено более 100 миллионов немецких марок. В строительстве самолетов в Советском Союзе активное участие принимал немецкий инженерно-технический персонал. Тайные советские заказы по созданию боевых самолетов исполняли фирмы Эрнста Хейнкеля и Клаудиуса Дорнье. Кроме того, Германия тайно через подставных лиц (якобы для аргентинских ВВС) закупила у Антони Фоккера в Амстердаме 50 истребителей, переправив их затем в Липецк.

Начиная с июля 1925 года в Липецкой военно-авиационной школе в глубокой тайне от всего мира немецкие летчики совершенствовали приемы высшего пилотажа, осваивали «слепые» полеты и полеты на больших высотах, производили учебные стрельбы из пулеметов по движущимся мишеням и наземным целям, бомбометание с больших высот и с пикирования, штурмовали наземные объекты и корректировали артиллерийский огонь, тренировались в ведении разведки и аэрофотосъемке, отрабатывали распыление боевых газов с воздуха, проводили учебные бои. Секретность, правда, пришлось организовать чрезвычайную: три человека, погибшие на «научно-испытательной станции» в результате аварий, были отправлены домой в ящиках, помеченных как «запасные части». Около 220 немецких летчиков и другой летный персонал закончили учебные курсы, которые действовали в течение восьми лет. Среди них были многие ставшие позже известными асами и высокопоставленными офицерами Люфтваффе — Г. Фосс, В. Блуме, В. Макроцки, Г. Рессинг, Г. Ешонек, Г. Шпайдель, К. Штудент и другие. Здесь же прошли обучение 750 человек наземного, в основном советского, персонала. Немецкие пилоты из «4-го неотдельного авиаотряда» принимали участие в совместных маневрах с Красной Армией, развивая тактику тесной воздушной поддержки сухопутных операций, которую Люфтваффе применят в дальнейшем с опустошительным эффектом. Все расходы по организации, оборудованию и содержанию школы несла германская сторона.

С 1928 года при авиашколе работал центр по испытанию новых немецких самолетов, нелегально строившихся по заданию Военного министерства Германии фирмами Юнкерса, Хейнкеля, Донье, Арадо, Фокке-Вульфа, бомбардировочных прицелов, стрелкового вооружения, авиабомб (в том числе памятной советским людям «зажигалки»), бортового радиооборудования, аппаратуры аэрофотосъемки.

Возможно, слегка преувеличив, но все же зная, о чем говорит, военно-воздушный атташе германского посольства в Москве полковник Ашенбреннер в 1940 году назвал Липецкую школу «колыбелью германской военной авиации».

Сверхсекретной учебной и научной химической базой была «Томка», находившаяся близ города Вольска, — ныне широко известные Шиханы. Здесь немецкие специалисты проводили опыты по применению отравляющих веществ, а также отрабатывали способы дегазации и действий на зараженной местности. На этой же базе проводились испытания ОВ и новых противогазов. Все эти мероприятия проходили под пристальным контролем начальника химического управления РККА Фишмана, который делал регулярные доклады о ходе работ наркому обороны К.Е. Ворошилову. Одним из объектов советско-германского сотрудничества в этой области стал построенный в 1927 году в Куйбышевской области химический завод «Берсоль», производивший 6 тонн отравляющих веществ в сутки.

И была еще, основанная в 1926 году (фактически функционировать она начала с 1929 года), танковая школа «Кама» — сокращенное название от города Казани и фамилии первого начальника школы полковника Мальбрандта. В ней прошли обучение десятки немецких военных, в их числе будущие командующие танковыми армиями и корпусами, многие известные командиры нацистской Германии. Побывал здесь с инспекцией и Гейнц Гудериан, с интересом наблюдавший за испытанием опытных образцов тяжелых и легких танков. В регулярных сводках Разведупра на имя К.Е. Ворошилова немецкие стажеры именовались «друзьями» и «арендаторами», а осваиваемая ими техника — «тракторами». С 1928 года школа работала под вывеской «Технические курсы ОСОАВИАХИМа».

Таким образом, начиная с 1925 года, немецкие солдаты и офицеры в штатской одежде нелегально прибывали в Советский Союз, чтобы учиться летать на самолетах и водить танки. Высокопоставленные генералы рейхсвера совершали инспекционные поездки в учебные центры под видом членов мнимых делегаций рабочих-коммунистов из Германии. В военных заведениях СССР немцы получали вымышленные фамилии и форму военнослужащих Красной Армии без знаков различия. Здесь хочется отметить, что немцам это было не впервой. Еще в 1918 году кайзеровские «красноармейцы» стажировались в рядах РККА, помогая своим союзникам-большевикам победить в Гражданской войне. Кстати, нарукавные нашивки «непобедимой и легендарной» в те поры украшала свастика, и очень может быть, что не из Тибета или Индии попал сей символ на флаги нацистов, а завезен был в Германию «интернационалистами» с родины «победившего пролетариата».

Конечно, Контрольная комиссия союзников и их правительства были не настолько уж доверчивыми. Данные инспекций, собранные разведслужбами факты, отдельные сообщения информаторов — все указывало на усилия немцев по перевооружению. Появлялись разоблачительные статьи, включая публичное освещение сотрудничества рейхсвера с Красной Армией. В частности, в 1926 году газета «Манчестер Гардиан» опубликовала материал о поставках снарядов из России в Германию. Это привело к отставке кабинета министров Маркса, но не к прекращению поставок. Ряд обстоятельств привел к тому, что союзники по большому счету не обращали пристального внимания на военное возрождение Германии. Они оказались поглощенными проблемами своих стран и не склонны были принуждать немцев к соблюдению договора, чтобы снова не вызвать войну. Союзники знали, что рейхсвер несопоставим с французской армией численностью 612 тысяч человек и подготовленным резервом, превышавшим эту цифру в шесть раз. Даже Польша, имевшая 266 тысяч солдат регулярной армии и 1000 самолетов, была в 20-е годы сильнее Германии.

Возможно, члены комиссии верили заверениям германского правительства, что оно мечтает только о сохранении мира. В 1925 году Германия наряду с Францией, Италией и Бельгией подписала пакт Локарно. Страны-участницы договорились не развязывать войны друг против друга в течение, по крайней мере, тридцати лет. Допуск Германии в Лигу Наций спустя девять месяцев стал последним сигналом составителей Версальского договора для возвращения страны в международное сообщество. Германский министр иностранных дел Густав Штреземан провел такую энергичную кампанию, чтобы заверить мир в благородных намерениях Германии (одновременно тайно поддерживая незаконное перевооружение страны), что удостоился в 1926 году Нобелевской премии мира.

Возрождению Германии немало способствовало традиционное англо-французское соперничество. Великобритания всегда стремилась поддерживать равновесие сил в Европе. Дж. Фуллер по поводу английской внешней политики писал: «Врагом становилось не самое плохое государство, а то, которое больше, чем остальные, угрожало Британии и ее империи. Так как такое государство обычно было сильнейшим из числа континентальных держав, британские государственные деятели в мирное время были на стороне второго по силе государства… Исходя из этого принципа, они вовсе не стремились к уничтожению противника, ибо это навсегда бы расстроило равновесие сил. Вместо этого целью войны было такое ослабление сильнейшего государства, чтобы можно было восстановить равновесие сил». Таким образом, идеалом британской политики было существование в Европе двух равных великих держав или групп держав, равновесие между которыми поддерживалось бы гирьками с Даунинг-стрит.

Французская политика, напротив, была направлена на достижение гегемонии в Европе, и здесь главной задачей было удержание в состоянии слабости Германии — единственной континентальной державы, способной соперничать с Францией. В 1919 году французы своего добились, но очень скоро две противоположные концепции столкнулись. Уже после оккупации Рура Францией в 1923 году Великобритания постепенно вернулась к своей традиционной политике и начала выступать в пользу Германии, чтобы создать противовес Франции — следовало восстановить равновесие.

Это прекрасно понимали и использовали германские политики 20-х годов, а вслед за ними и «фюрер германской нации». В «Майн кампф» Гитлер писал: «Когда колониальное, экономическое и коммерческое могущество Германии было уничтожено, Англия достигла своих целей войны. Все то, что шло дальше этих целей, становилось препятствием с точки зрения британских интересов. Только враги Британии могли выиграть от исчезновения Германии из числа великих континентальных держав Европы».

В результате в начале 1927 года, на пять лет раньше установленного срока, западные страны отозвали Контрольную комиссию. Английское, французское и бельгийское правительства настолько были единодушны в своем решении, что просто проигнорировали ее заключительный доклад, который сводился к одному убийственному выводу: «Германия никогда не разоружалась, никогда не имела намерения разоружаться и в течение семи лет делала все, что от нее зависело, чтобы ввести мир в заблуждение и осуществлять встречный контроль над комиссией, назначенной контролировать ее разоружение».

В 1932 году Германия добилась снижения объема, а затем и полной отмены репараций. Мировой кризис 1929–1933 годов сильно ударил по Германии, экономика которой в значительной степени держалась на иностранных инвестициях. Отзыв капиталов из страны привел к краху всего финансового фундамента. Экономический кризис привел к острому политическому кризису, выход из которого был найден в передаче власти НСДПА. В результате резко усилилось государственное вмешательство в экономику на основе стимулирования тяжелой промышленности и милитаризации. Германия смогла наконец осуществить свою мечту — вооружаться!

С приходом к власти нацистов и разрывом Версальского договора необходимость в фиговых листках отпала. По указанию Гитлера военные связи между Россией и Германией были прерваны. В 1933 году «предприятия друзей» в СССР были ликвидированы, немцы уехали, забрав с собой свои «тракторы». Но наработки германских специалистов по сельскохозяйственной технике весьма скоро нашли применение в машинах, сконструированных советскими «паровозостроителями» — Т-26, Т-28, Т-35 и БТ.

Соглашение в Рапалло уже сыграло к тому времени свою роль в наращивании немецкого военного потенциала, став первым звеном в цепи, которая привела к советско-германскому пакту 1939 года и секретным протоколам о разделе сфер интересов.

Для Германии основной внешнеполитической целью была ревизия Версальского договора, а в перспективе и глобальное изменение существующей системы международных отношений. Используя противоречия между великими державами, немцам уже к концу 1932 года удалось устранить наиболее тяжелые последствия поражения в Первой мировой войне. Кризис 1935–1938 годов усилил позиции Германии, которая нашла союзников и новые возможности для давления на Англию и Францию. Используя в своих целях политику «умиротворения», достижения в экономике, военном строительстве, идеи антибольшевизма, пацифизма и национализма, Германия смогла приступить к демонтажу Версальской системы.

«Гитлер принялся за ликвидацию статьи за статьей Версальского договора, так же как его создатели в свое время ликвидировали все условия перемирия», — писал Дж. Фуллер. 16 марта 1935 года фюрер объявил о введении всеобщей воинской повинности; 7 марта 1936 года была ремилитаризирована Рейнская область; 13 марта 1938 года — аннексирована Австрия; в октябре того же года — оккупирована Судетская область Чехословакии; между делом у Литвы отобрали Мемель, а затем Гитлер потребовал возврата Данцига и Польского коридора. Сбывалось все то, что предрекал Ллойд Джордж.

Таким образом, к концу 1938 года Версальская система прекратила свое существование, а Мюнхенское соглашение значительно усилило влияние Третьего рейха на международной арене. В этих условиях германское руководство поставило перед собой новую амбициозную цель: достичь гегемонии в Европе, закрепив за собой роль великой мировой державы.

Проанализировав ситуацию, Гитлер решил, что частные уступки Англии и Франции в принципе проблемы не решают и для завоевания гегемонии в Европе нужна небольшая победоносная война: «Необходимо применение вооруженной силы прежде, чем произойдет последнее крупное столкновение с Западом. Нужно испытать инструмент войны». На майском совещании с руководителями вермахта Гитлер предупредил генералитет: «Национальное объединение немцев, за немногими исключениями, осуществлено. Дальнейшие успехи без кровопролития достигнуты быть не могут». Чтобы обеспечить себе тыл в столкновении с Западом, фюрер предложил советскому правительству пакт о ненападении. Оговорив свою долю, Сталин с радостью согласился подписать договор и секретные протоколы, открыв тем самым шлюзы Второй мировой войны.

1 сентября 1939 года германские танковые клинья вспороли Польшу.


ПЕРВЫЕ ТАНКИ

Первыми применили танки в боевых действиях англичане и французы. Первый английский опытный танк был построен 19 сентября 1915 года. Образец, принятый на вооружение британской армией, опробовали в феврале 1916 года.

Хотя технические предпосылки для создания такой машины имелись еще в начале XX века и изобретатели разных стран бомбардировали военные ведомства своими проектами, лишь насущная военная необходимость обусловила появление танка на поле боя. До августа 1914 года все потенциальные противники разрабатывали доктрины маневренной и быстротечной войны. Все армии собирались энергично наступать, чтобы решить исход кампании в несколько месяцев или недель. В рамках такой концепции нашлось место и для бронепоездов, и для бронеавтомобилей, и для артустановок на автошасси — то есть средств, способных вести высокоманевренные действия. Тихоходные и неповоротливые танки в эти представления явно не вписывались.

Но к концу 1914 года выяснилось, что противостоящие коалиции оказались достаточно сильны, чтобы сорвать планы противника, и одинаковы слабы, чтобы осуществить собственные. Вскоре фронты зарылись в землю, опутались колючей проволокой, ощетинились пулеметами. Любая атака захлебывалась в крови, двух пулеметов на 300 метров фронта оказалось достаточно, чтобы отбить натиск сколь угодного количества пехоты. Быстро выяснилось, что даже тяжелая артиллерия не способна выкурить противника с хорошо оборудованных позиций. Для захвата одной квадратной мили наступающие теряли до 8000 человек. Десятимесячное топтание под Верденом стоило сторонам 1 миллиона человек — средства обороны явно возобладали над средствами нападения. Требовался качественный рывок для выхода из «позиционного тупика».

Применение немцами ядовитых газов и грандиозные саперные операции союзников не решили задачу прорыва эшелонированной обороны. И вот тогда англичане развернули серийное производство тяжелых танков. 15 сентября 1916 года на реке Сомме 49 английских танков приняли участие в боевых действиях против германских войск. Правда, первые бои с участием танков были неудачны. Машин было мало, они были технически ненадежны и зачастую применялись на малоподходящей для их действий местности. Из всех боев Первой мировой войны, в которых участвовали танки, наибольшее значение имели сражения при Камбре (20 ноября 1917 г.), Суассоне (18–30 июля 1917 г.), Амьене (8 августа 1917 г.), в которых участвовало от 350 до 500 британских и французских танков.

Эти сражения показали, что танки при массированном применении их на танкодоступной местности могут осуществить внезапный прорыв позиционного фронта и создать условия для перерастания тактического успеха в оперативный. После первых неудачных опытов боевого применения танки оказали заметное влияние на ход военных действий последнего этапа войны. Лишь недостаточное количество машин и техническое несовершенство их ранних конструкций явились причинами, по которым они не повлияли на изменение характера боевых действий. Низкая надежность и небольшая скорость движения стали теми причинами, из-за которых танки до конца первого мирового конфликта оставались лишь тактическим средством.

Немцы, столкнувшись с первыми образцами танков, заметили только несовершенство их ранних конструкций и не сумели разглядеть даже ближайшее будущее этого нового вида боевой техники. А через два года в докладе представителя германского Генерального штаба, зачитанном на собрании лидеров партий рейхстага 2 октября 1918 года, было сказано: «Военная обстановка в течение немногих дней изменилась в корне… Надежда победить противника исчезла. Первым фактором, решительно повлиявшим на такой исход войны, являются танки. Неприятель применил их в громадных, нами не предвиденных массах… Танки прорвали наши передовые позиции, открыв путь своей пехоте, продвинулись в тыл нашим войскам, произведя местную панику и нарушив управление боем».

К этому моменту англичане имели уже 2300 танков, а французы — 4330. Новые боевые машины стали подразделяться на тяжелые, средние и легкие, хотя, несмотря на различный вес и вооружение, все танки Первой мировой войны относятся к одному типу, пригодному только для выполнения задач непосредственной поддержки пехоты.

В 20-е годы Великобритания, опередившая в создании и боевом применении танков другие страны, продолжала сохранять свои передовые позиции в этой области. В 1922–1930 годах из английских заводских цехов выходили образцы боевых машин разных типов. Среди них были танкетки, легкие, средние танки и тяжелый танк. Они широко экспортировались за границу и во многих странах послужили образцами для подражания при развертывании национального танкостроения.

Французская армия по окончании войны имела самый многочисленный танковый парк в мире. Однако затем танкостроение в этой стране вступило в стадию «летаргического сна» — за семнадцать послевоенных лет было выпущено всего около 280 новых машин. Столь легкомысленное отношение вполне объяснимо: французские генералы чувствовали себя победителями, обладавшими к тому же сильнейшей армией в Европе. Любое предложение оснастить вооруженные силы новейшей техникой отвергалось. Даже простая моторизация войск объявлялась вредной. Танки по-прежнему считались пригодными лишь для поддержки пехоты и были распылены по разным частям.

Немцы до сентября 1918 года сумели произвести лишь 20 танков, затем последовал крах и Версальский договор, по которому Германии полностью запрещалось производить танки, бронеавтомобили и иметь танковые войска. Согласно договору Германия могла иметь лишь ограниченное число бронемашин, предназначенных для выполнения полицейских функций. Но, как мы уже говорили, немцы не обременяли себя строгим соблюдением статей, а совсем наоборот, преследовали свои цели.

Вопреки всем запретам, секретные работы велись как в области организации и тактики танковых войск, так и подготовки кадров для них. Кроме того, немецкие конструкторы приступили к непосредственному проектированию и постройке моделей новых танков.

Уже в 1925 году фирмы «Рейнметалл-Борзинг», «Крупп» и «Даймлер-Бенц» получили от Управления вооружений рейхсвера заказ на разработку тяжелого танка. Этот проект получил условное обозначение «Большой трактор». Естественно, при этом создавалось впечатление, что работы ведутся над какой-то сельскохозяйственной или дорожной машиной. Прототипы двигателей и коробок передач отрабатывались на грузовых автомобилях. Опытные образцы танков строились главным образом за границей, на заводах, контролировавшихся германскими монополиями, а двигатели и трансмиссии поставлялись из Германии. В 1928 году провели испытания прототипов танков фирм «Крупп» и «Рейнметалл-Борзинг». Даймлеровские машины задержались почти на год, зато они могли плавать. В это же время были построены образцы легкого танка, названного соответственно «Легкий трактор», и самоходной артустановки, созданной на базе шасси гусеничного тягача с пушкой калибра 77 мм. В 1929–1931 годах шесть тяжелых и четыре легких «трактора» прошли цикл испытаний в России на танковом полигоне «Кама».

Ни одна из перечисленных выше машин не удовлетворяла требованиям заказчика, и немецким фирмам пришлось начать работы над следующими прототипами. В этом смысле Версальские ограничения сыграли свою негативную роль: Германия поздно начала создавать свои бронетанковые силы, у нее просто не было времени эмпирическим методом найти идеальные технические и организационные решения. В результате созданные в 30-е годы немецкие танки отличались слабой бронезащитой, низкой надежностью ходовой части и недостаточной огневой мощью. Эти недостатки удалось преодолеть лишь к 1943 году в новом поколении немецких танков, когда война была уже проиграна.


Большевикам тоже нужно было оружие, много оружия, так как они собирались воевать со всем миром. В 1915— 1916 годах В.И. Ленин теоретически обосновал и изложил свою военную программу: для начала захватить власть в одной из стран, затем, всемерно вооружившись, выступить против других государств. Ибо «невозможно свободное объединение наций в социализме без… упорной борьбы социалистических республик с отсталыми (?) государствами». Для ведения такой войны желательно было взять власть в какой-нибудь высокоразвитой стране, например в Германии, чтобы использовать затем ее ресурсы на дело мировой революции.

Отто фон Бисмарк как-то сказал, что социализм можно строить лишь в той стране, которую не жалко. В этом смысле не повезло России. В октябре 1917 года власть в ней захватили левые радикалы. «Военная программа пролетарской революции» начала воплощаться в жизнь. Ильич не бросал слов на ветер, все богатства ограбленной дочиста страны были брошены на раздувание хаоса в разоренной войной Европе, потоки золота и оружия шли через большевистских эмиссаров в Германию, Венгрию, Австрию. Наконец, 1 октября 1918 года Ленин требует от Троцкого и Свердлова создать армию в 3 миллиона человек для «помощи международной рабочей революции».

Однако программа дала сбой, Баварская и Венгерские республики были свергнуты, а в самой России все сильнее разгоралась Гражданская война — народ уже вдосталь нахлебался «пролетарской диктатуры». Ленину пришлось на время отложить свои глобальные планы и заняться неблагодарной работой по «очистке земли российской от всяких вредных насекомых». Насекомых оказалось много, против них пришлось применять и пулеметы, и газы, и танки…

Формирование броневых автомобильных отрядов началось одновременно с созданием Красной Армии. 31 января 1918 года приказом народного комиссара по военным делам образован первый центральный орган управления броневыми частями — Центрбронь. Уже к октябрю РККА имела на вооружении 23 бронепоезда и 37 броневых отрядов, в которых насчитывалось 150 бронеавтомобилей, а к 1920 году — 52 бронепоезда и 103 бронеотряда. В состав отряда обычно входили четыре бронеавтомобиля, из них три пулеметных и один пушечный; два-три мотоцикла; четыре автомашины и ремонтные средства. Первые броневые отряды насчитывали до 100 человек личного состава и предназначались для усиления кавалерийских полков и дивизий.

Захваченные в боях Гражданской войны иностранные «Рено» и «Рикардо» стали основой для создания танковых отрядов. Первый штат такого отряда был утвержден приказом Реввоенсовета от 28 мая 1920 года. В отряд включались три танка, несколько автомашин, мотоциклы и железнодорожный состав.

По указанию вождя в 1919 году Совет Труда и Обороны принял решение и о выпуске «первого рабоче-крестьянского танка». Прототипом послужил легкий французский «Рено» FT-17, захваченный в боях с войсками генерала А. И. Деникина. Осенью трофей был отправлен на Сормовский завод. Под руководством инженера Н.И. Хрулева при участии сочувствующих делу революции французских специалистов были разработаны чертежи новой машины, а через семь месяцев после начала организации производства 31 августа 1920 года из ворот завода вышел «Борец за свободу тов. Ленин», следом за ним — тоже борец за свободу «тов. Троцкий». Всего было изготовлено 15 однотипных машин (правда, вооружения хватило только на 12), из которых сформировали 7-й автотанковый отряд РККА.

Танки использовались в основном в наступлении для непосредственной поддержки пехоты, находясь в ее боевых рядах. В частности, советские танковые отряды действовали в составе Кавказского фронта в боях в Грузии и при штурме Тифлиса в феврале 1921 года. К концу Гражданской войны на вооружении Красной Армии состояло около 100 танков, в основном иностранного производства. Из-за экономических трудностей выпуск «Русского Рено» пришлось прекратить.

В начале сентября 1923 года броневые силы Республики подверглись организационным изменениям. Отдельные небольшие автотанковые отряды были сведены в относительно крупные соединения — «эскадры» танков, которые состояли из двух «флотилий»: тяжелой и легкой. В 1925 году были введены штаты отдельного тяжелого и отдельного легкого танкового батальонов, в каждом из которых предусматривалось иметь по 30 машин.

Вопросами танковой техники в ту пору ведало Главное управление военной промышленности, которое поставило задачу изучить вопросы танкостроения и разработать новую модель советского танка. В 1924 году при Управлении создали техническое бюро, которое возглавил инженер С.П. Щукалов. Если раньше разработкой танковой техники занимались отдельные заводы, что не способствовало накоплению необходимого опыта, то теперь все работы сконцентрировались в одном центре. Армия требовала экстренных мер в оснащении броневых сил новой материальной частью, так как в строю находились устаревшие, предельно изношенные трофейные машины, к ним не было ни запчастей, ни вооружения. К апрелю 1925 года обеспеченность танков «Рикардо» 57-мм пушками равнялась 10%, а пушечные «Рено» вообще оказались разоруженными.

24 октября 1925 года в Мобилизационно-плановом управлении РККА прошло совещание по проблемам танкового строительства, систематизировавшее уже ведущиеся проектно-конструкторские работы. Решением совещания сворачивалось проектирование «позиционного» (тяжелого) танка, а все усилия концентрировались на создании «маневренного» и «малого» танков.

В 1927 году был наконец построен и прошел испытания легкий танк Т-16. После усовершенствования ходовой части он получил обозначение МС-1 — «малый сопровождения, образец первый». Решением Реввоенсовета от 6 июля 1927 года танк был принят на вооружение РККА. К этому времени единственный танковый полк Красной Армии располагал сорока пятью тяжелыми танками «Рикардо», двенадцатью средними «Тейлор» и тридцатью тремя легкими «Рено». Кроме того, в войсках имелось 54 бронемашины советского производства на базе автомобиля АМО Ф-15, сведенных в шесть автоброневых дивизионов.

МС-1 стал первым советским серийным танком, его производство было поставлено на ленинградском заводе «Большевик», но лишь к 1 мая 1929 года были изготовлены первые 30 машин. Десять из них осенью того же года участвовали в военном конфликте на КВЖД, причем в ходе операции семь из них вышли из строя по техническим причинам. Танк МС-1 был маломощен, слабо вооружен и бронирован, но альтернативы ему не было — все броневые силы РККА к концу 1929 года насчитывали 133 танка. МС-1 серийно выпускался до 1931 года, всего было изготовлено 950 единиц.

Для того чтобы вернуться в клуб великих держав, этого было, конечно, недостаточно. Последствия Гражданской войны и военного коммунизма потребовали значительных усилий для налаживания экономики. Провозглашенная в 1921 году новая экономическая политика в целом сыграла свою положительную роль, однако восстановление промышленности затянулось до 1928 года. Так как советское правительство отказалось от уплаты дореволюционных долгов, рассчитывать на получение инвестиций на Западе не приходилось. Промышленное оборудование СССР импортировал за счет экспорта сырья. Ставка на иностранные концессии как на проводники новейших технологий в целом не оправдалась, определенные выгоды приносила лишь дружба с Германией.

«Военная тревога» 1927 года обнажила ряд внутренних противоречий советского общества, показав, что значительная часть населения не поддерживает власть, паника обострила дефицит и привела к срыву хлебозаготовок в стране. Советское руководство убедилось, что имеющаяся оборонная промышленность и армия не способны обеспечить ведение масштабных военных операций. Все эти внутренние проблемы ограничивали внешнеполитическую активность страны.

Поскольку большевики определенно знали, что новая мировая война неизбежна, необходимо было в кратчайшие сроки создать развитый военно-промышленный комплекс и могучую армию, причем опираясь только на собственные силы и ресурсы.

Для того чтобы совершить экономический скачок, требовалось радикально решить крестьянский вопрос и достигнуть морально-политического единства общества. Таковые задачи товарищ Сталин и поставил перед своим «орденом меченосцев». Наступал год 1929 год — год «Великого перелома».


ВОЕННЫЕ ТЕОРИИ И ДОКТРИНЫ

Сразу по окончании Первой мировой войны военные теоретики всех стран приступили к обобщению ее опыта с тем, чтобы определить направления строительства вооруженных сил, характер войны будущей и роль в ней различных родов войск. Сильнейший толчок для развития военной мысли дало появление на поле боя новых видов вооружения — танков, авиации, химического оружия. Именно им многие энтузиасты и создатели не существовавших ранее родов войск отдавали пальму первенства в грядущих сражениях.

Так, итальянский генерал Джулио Дуэ горячо любил бомбардировочную авиацию. Он полагал, что если создать воздушную армию в 1000 бомбовозов и ежедневно использовать по 500 самолетов для разрушения промышленных центров, коммуникаций и т.п., то очень быстро противник потеряет не менее половины своих важнейших объектов. А главное, считал генерал, воздушным террором будет сломлен дух гражданского населения, что повлечет за собой дезорганизацию всего государственного аппарата и военного командования.

Дуэ изложил свои взгляды в книге «Господство в воздухе». В ней он утверждал: «Страна, потерявшая господство в воздухе, увидит себя подвергающейся воздушным нападениям без возможности реагировать на них с какой-нибудь степенью эффективности; эти повторные, непрекращающиеся нападения, поражающие страну в наиболее сложные и чувствительные части, несмотря на действия его сухопутных и морских сил, должны неизбежно привести страну к убеждению, что все бесполезно и всякая надежда погибла. А это убеждение и означает поражение». Согласно его теории после нанесения «деморализующего» воздушного удара сухопутным войскам останется лишь оккупировать территорию подвергнувшейся разрушению авиацией страны.

В США адептом стратегических бомбардировок был генерал Уильям Митчелл. Америка оказалась единственной страной, которой удалось создать в ходе Второй мировой войны стратегическую авиацию, но сломить экономический потенциал Германии и вывести ее из войны одними бомбардировками не удалось — сухопутным силам союзников хватило работы в 1944–1945 годах.

Новую жизнь идеи Дуэ и Митчелла получили в конце XX века, с появлением высокоточных средств доставки с мощными боеголовками. Примеры тому — воздушные наступательные операции «миротворцев» против Ирака и Югославии.

Широкой известностью пользовалась в 20-е годы также теория «малой войны», которую пропагандировали Дж. Фуллер, Б. Лиделл-Гарт, Г. фон Сект, Ш. де Голль. Основная ее идея сводилась к созданию профессиональной, мобильной, полностью моторизованной армии.

В 1922 году бывший начальник штаба английского танкового корпуса генерал Фуллер опубликовал книгу «Танки в великой войне 1914–1918 гг.», в которой доказывал, что войну Антанте удалось выиграть исключительно благодаря танкам. Следовательно, будущая война будет войной механизированной. Она потребует мало людей и много новейшей боевой техники. По мнению Фуллера, идеальная армия, к которой надо стремиться, — это не вооруженное население, а профессиональная армия наемников. Из призывников должны формироваться лишь войска второй линии, назначением которых является оккупация вражеской страны. Главный же удар будет наносить механизированная армия в составе 6–8 танковых дивизий (до 2400 танков и 100 тысяч наемников). Современную армию США можно назвать воплощением идей английского генерала.

Уточним, что все эти военные теории — лишь мнения теоретиков, изыскания частных лиц, не носящие официального характера. Но достижения теоретической мысли в той или иной степени повлияли на формирование военных доктрин разных стран. А вот военная доктрина означает систему официальных взглядов политического и военного руководства по вопросам подготовки страны и вооруженных сил к войне и способов ее ведения. От того, насколько доктрина соответствует военно-политическим и экономическим реалиям, зависит степень подготовленности государства к грядущим конфликтам.


Великобритания

В Великобритании накануне Второй мировой войны традиционно господствовала доктрина «морской силы», и готовились англичане прежде всего к войне на море — в силу своего географического положения, наличия многочисленных колоний, разветвленных морских коммуникаций, зависимости от внешних поставок. Сухопутным войскам отводилась второстепенная роль, так как на континенте англичане полагались на сильную французскую армию.

Зато авиация долгое время рассматривалась как стратегическое средство ведения войны. С 1923 года в Англии была принята наступательная доктрина «воздушного устрашения». Военное руководство полагало, что, опираясь на военно-морские силы и авиацию, Великобритания сможет подорвать военно-экономический потенциал противника путем разрушения воздушными бомбардировками его политических и промышленных центров. Наземные силы предполагалось использовать только на заключительном этапе для нанесения завершающего удара по врагу.

Однако в 1937 году, когда Министерство авиации приступило к планированию боевых действий против конкретного противника — Германии, выяснилась полная невозможность претворения этой концепции в жизнь. Английские самолеты того времени не могли достичь не только Берлина, но даже ближайшей германской границы. Великобритания не имела ни военно-воздушных баз на континенте, ни подготовленных кадров для нанесения сокрушительных ударов по Германии. Более того, концепция была признана опасной для самой Англии, поскольку она обуславливала однобокое развитие ВВС — только как наступательной силы, в то время как вопросы воздушной обороны метрополии и колоний от ударов противника стояли на втором месте. Опыт войн в Испании и Китае показал, что одна лишь бомбардировочная авиация не сможет ни сокрушить Германию, ни защитить Остров. В соответствии с этими выводами правительство выделило значительные средства на создание системы ПВО, и с 1938 года в Англии в срочном порядке начали создаваться радарные установки и современная истребительная авиация. К 10 мая 1940 года в британских ВВС имелось 1720 боевых самолетов, из них 474 были отправлены во Францию. В авиации все еще по-прежнему преобладали бомбардировщики, предназначенные для проведения стратегических налетов на промышленные центры.

Роль сухопутных войск до сентября 1939 года в английской военной доктрине никогда по-настоящему не определялась. Они являлись главным средством для участия в колониальных конфликтах, а их применение в возможных военных действиях в Европе мыслилось в масштабах одной-двух дивизий. В уставе указывалось: «От сухопутных армий может потребоваться в первую очередь обеспечение и защита баз для действий морского флота».

Еще совсем недавно Великобритания была самой передовой страной в теории и практике создания бронетанковых войск. В 1929 году Военное министерство издало официальный устав механизированной войны. В Фарнборо был создан экспериментальный центр, имевший свой филиал в Египте. Новая бронетанковая техника проходила испытания в условиях пустыни. Однако вследствие консерватизма высшего военного руководства Англии вопрос об увеличении количества бронетанковых частей долгое время висел в воздухе. Только в 1936 году правительство приступило к коренной реорганизации сухопутных войск. Началось создание первых бронетанковых и моторизованных соединений. Но отсутствие четко разработанной концепции использования бронетанковых сил в боевых действиях привело к тому, что перед войной английская армия имела на вооружении самые различные по своим тактико-техническим данным боевые машины.

Даже в начале 1939 года Генеральный штаб не мог окончательно определиться, какой вид танков нужен армии: для защиты колоний считалось необходимым иметь легкие машины, а для посылки во Францию — тяжелые, для поддержки пехоты — тихоходные, хорошо бронированные, а для мобильной войны — быстроходные крейсерские танки.

В сентябре 1939 года Великобритания в метрополии имела 9 танковых бригад, 8 пехотных, 2 кавалерийские и 16 территориальных дивизий. На каждую пехотную дивизию (14 500 человек) по штату полагалось 147 орудий, 126 минометов, 361 противотанковое ружье, 644 легких и 56 тяжелых пулеметов, 28 легких танков и 140 бронетранспортеров.

По утверждению фельдмаршала Монтгомери, английские сухопутные войска в этот период были совершенно не готовы к ведению крупных боевых операций: они испытывали нехватку танков, орудий, имели слабую противотанковую артиллерию, плохой тыл и были недостаточно обучены. Впрочем, английское командование было уверено, что времени еще достаточно, и если Германия и решится напасть на Францию, то военные действия будут протекать медленно.


Франция

На формирование военной доктрины Франции сильнейшее влияние оказали не новые веяния в военном деле, а непосредственные итоги Первой мировой войны. Эти итоги как бы подтверждали, что именно генералы Франции являются единственными носителями прогрессивной военной мысли. В отличие от британских теоретиков, французы считали, что победу Антанте принесло торжество стратегии истощения сил противника в ходе позиционной войны.

Политические и военные деятели не признавали серии ошибок, допущенных в ходе ведения боевых действий, и не хотели слышать никаких критических оценок. «Любое исследование прошедшей войны, — пишет Э. Каррьяс, — могло быть опубликовано только с разрешения военного министра… Благодаря этой замаскированной цензуре царила абсолютная косность, казенщина».

Поэтому французская военная доктрина развивалась медленно. Генеральный штаб не придавал должного значения тому, что появление моторизованной пехоты, танков и авиации, наряду с внедрением для управления ими радио, изменило характер вооруженной борьбы, сделав ее маневренной и динамичной. Наоборот, французские теоретики пришли к выводу, что с появлением новых средств вооруженной борьбы оборона, усиленная танками, усовершенствованной артиллерией, авиацией и автоматическим оружием, становится неодолимой. Вследствие этого считалось, что будущая война примет с самого начала позиционный характер и мало чем будет отличаться от предыдущей.

Идея позиционной войны нашла свое практическое воплощение в строительстве многочисленных укрепленных позиций вдоль всей восточной границы и морского побережья. Особые надежды возлагались на долговременные сооружения линии Мажино и бельгийские укрепленные районы Намюра, Льежа и Антверпена. Французский теоретик Шовино в книге, изданной в начале 1939 года, доказывал читателям, что в современных условиях при соответствующем фортификационном укреплении приграничных районов страны вторжение противника немыслимо. При наличии на границе своевременно развернутых войск с необходимым количеством пулеметов можно будет «удерживать германскую армию в течение трех лет». Обыватель мог быть спокоен: Франция надежно защищена.

В соответствии с общей оборонительной концепцией вырабатывались способы ведения боевых действий и использования родов войск. Предусматриваемые формы и способы вооруженной борьбы были пассивными, нерешительными, исключающими смелый маневр. Основой непреодолимости обороны считалась организация непрерывного сплошного фронта вооруженной борьбы и огневого заграждения. Во имя создания такого фронтального огневого заграждения игнорировалась глубина обороны и выделение резервов.

Конечно, французская теория не отвергала идею наступления. Но этот вид боевых действий допускался только после значительного ослабления противника. Наступление при этом предлагалось вести последовательно, по этапам, с длительной и тщательной подготовкой. Идея внезапности практически исключалась.

Роль военно-воздушных сил в будущей войне недооценивалась. Считалось, что авиация будет больше применяться для ведения разведки, прикрытия и обеспечения безопасности наземных войск и тылов от ударов авиации противника. Выполнению самостоятельных воздушных операций по войскам и тыловым объектам противника придавалось второстепенное значение. К началу войны ВВС Франции насчитывали вместе с морской авиацией 3335 боевых самолетов, из них 55 пикирующих бомбардировщиков.

Основным видом вооруженных сил признавались сухопутные войска, а главным родом войск в них — пехота. «Пехота, — говорилось в уставе, — играет главную роль в бою… Все остальные рода войск используются в интересах пехоты». Главной огневой и ударной силой, считалась артиллерия, а значение танков недооценивалось. Французы полагали, что танки должны играть прежде всего роль поддержки пехоты, самостоятельные действия их весьма ограничены и не могут иметь существенного значения.

Конечно, во Франции тоже были теоретики, которые, вопреки официальной военной доктрине, высказывали те же идеи, что и их английские, немецкие или советские коллеги. В мае 1934 года увидела свет книга Шарля де Голля «За профессиональную армию», посвященная вопросам стратегии и тактики и деталям формирования танковой профессиональной армии. Однако де Голлю пришлось фактически в одиночку противостоять французскому Генеральному штабу.

В итоге в августе 1939 года из 108 имевшихся дивизий только три были легкими механизированными, сформированными на базе кавалерийских. В состав каждой такой дивизии входили танковая и моторизованная бригада, разведывательный и артиллерийский полки — всего 174 танка и 105 бронеавтомобилей. Кроме того, в каждой из 5 кавалерийских дивизий имелось 22 танка и 36 бронеавтомобилей. В пехотных дивизиях (17,8 тыс. человек) танков не было. Большая их часть находилась в 39 отдельных танковых батальонах, предназначенных для поддержки пехоты. К созданию четырех полноценных танковых дивизий французы приступили только после германо-польской войны. Эти соединения, укомплектованные в основном легкими и тихоходными танками, не сыграли заметной роли в боевых действиях.

Во французских инструкциях 1933–1939 годов разрабатывались способы применения танков только в тактических рамках. Пехотная дивизия наступала в полосе шириной 3–5 км, имея боевой порядок в один эшелон, артиллерийскую группу и резерв. Дивизии на главном направлении придавалось до 180 танков. Боевые порядки танков в наступлении строились в три эшелона. Первый эшелон (эшелон продвижения) состоял из средних танков и предназначался для подавления артиллерийских позиций и тактических резервов противника. Второй эшелон (эшелон поддержки), также из средних танков, имел задачу подавить пулеметные огневые точки и атаковать вражеские опорные пункты с тыла. Третий эшелон (эшелон сопровождения) — легкие танки — в тесном взаимодействии с артиллерией и пехотой занимал и закреплял за собой позиции противника.

Пехота шла в атаку за танками мелкими группами при поддержке артиллерии сопровождения. Моторизованная пехота рассматривалась как подвижный резерв. Глубина атаки танков ставилась в зависимость от возможностей поддержки дальнобойной артиллерией. Отсюда видно, что в французской армии танки в наступлении предназначались главным образом для прорыва тактической обороны противника. Боевое применение танков фактически ограничивалось полосой и глубиной наступления армейского корпуса. Способности танков совершать широкий маневр не придавалось значения.

В обороне пехотная дивизия занимала полосу шириной 6–8 км. Оборона создавалась по системе узлов и опорных пунктов. Уничтожение вклинившегося противника предусматривалось перекрестным огнем и последовательными контратаками полковых, дивизионных и корпусных резервов.

Основной порок французской военной доктрины заключался в том, что стратегическая инициатива преднамеренно заранее отдавалась противнику. Пассивная стратегия, в свою очередь, приводила к неправильным взглядам на боевое применение танков и моторизованных войск. Например, Генштаб совершенно исключал возможность прорыва немецких мотокорпусов через Арденны в обход укрепленных линий. Самоуверенность и слепота военно-политического руководства обрекали Францию на трудные времена.


Германия

Германскому генералитету в 20-е годы поневоле пришлось взять на вооружение теорию «малой армии». Для небольшого по численности, но высокоподготовленного рейхсвера развивалась теория мобильной стратегии. «Все будущие способы войны, — писал Сект в 1921 году, — похоже, связаны с применением подвижных армий, относительно небольших, но высокого качества и действующих эффективно с поддержкой авиации». Правда, авиацию и бронетехнику пока приходилось имитировать.

Главным приверженцем механизированной войны в рейхсвере стал Хейнц Гудериан. Свои размышления над результатами Первой мировой войны он подытожил выводом: «Из всех наземных средств танк обладает наибольшей решающей силой». То есть той силой, которая позволит солдату в бою доставить свое оружие как можно ближе к врагу, чтобы уничтожить его. В 1928 году Генеральный штаб возложил на Гудериана задачу по развитию тактики применения танков. Полковник проанализировал работы иностранных военных теоретиков, добавил свои собственные идеи и съездил на стажировку в Швецию, посетил танковую школу в Советской России.

Ободренный полученным опытом, он вернулся в Германию, чтобы начать реализацию плана действий, в котором акцент был сделан на бронированную атаку такой силы, какой ни немецкие командующие, ни вероятные противники из других европейских стран не ожидали. Когда Гудериан потребовал, чтобы танки действовали самостоятельно от других родов войск, которые должны были выполнять подчиненную роль в отношении танков, — это воспринималось как инакомыслие. Но Гудериан был убежден, что в «формировании всех вооружений танки должны играть первостепенную роль».

На учениях летом 1929 года он продемонстрировал действия «решающих сил» — танковой дивизии. Для многих участников все это казалось забавным, так как атака производилась крохотными автомобилями, укрытыми холстом и листами железа, не имеющими вооружения и застревающими на пустячных препятствиях. При каждой возможности пехотинцы на учении протыкали «броню» этих «танков» штыками. Тогда идеи Гудериана казались высокопоставленным генералам рейхсвера утопичными и не учитывающими реальное политическое и экономическое положение Германии. Так, инспектор моторизованных частей Отто фон Штюльпнагель заявил пылкому полковнику: «Поверьте мне, на нашем веку никто из нас не увидит использования немецких танков в операциях».

Но через четыре года к власти пришли национал-социалисты. Гитлер полностью отдавал себе отчет в том, что в грядущей войне моторизация «будет преобладать и сыграет решающую роль». Об этом он писал в своем программном сочинении в 1926 году, а также о том, что германский народ должен вооружаться и завоевывать «жизненное пространство». Так что у Гудериана появился реальный шанс получить и испробовать в деле свои «игрушки».

Перелом в карьере Гудериана произошел в начале 1934 года в Кунерсдорфе, когда он смог продемонстрировать свои идеи фюреру. Как представлял Гудериан, типичному танковому удару будут предшествовать разведывательные роты на мотоциклах или бронемашинах, нащупывающие слабые места во вражеской обороне и сообщающие сведения по радио на командный пункт для координации всего наступления. Затем танки атакуют слабые участки с целью прорыва. Как только они проникнут за полосу обороны противника, то не станут укреплять свои позиции или дожидаться отхода неприятеля, а будут продолжать движение, глубоко врезаясь на территорию врага, чтобы нанести удар по пунктам командования, связи и снабжения. Противотанковые орудия будут следовать вслед за танками для оказания помощи в борьбе с бронечастями противника и закреплять захваченные позиции, а пехота будет следовать на грузовиках для прикрытия флангов, пока танки будут продвигаться дальше. Гудериан предлагал иметь два типа боевых машин: основной, сравнительно легкий и подвижный с противотанковой пушкой, и средний — с короткоствольным орудием для непосредственной артиллерийской поддержки основных танков.

Хотя показ был несовершенным, Гитлер все понял. Он верил в доктрину абсолютной войны Клаузевица и стратегию сокрушения. При этом рейхсканцлер понимал опасность для Германии войны на два фронта. Значит, необходимо было разбивать своих противников поочередно, в кратчайший срок при минимальном материальном ущербе, с тем, чтобы внезапными мощными ударами сломить их волю к сопротивлению. Экономические возможности Германии просто не позволили бы ей вести продолжительную войну с великими державами.

Выходом из этой ситуации могла стать стратегия «молниеносной войны», которая должна была обеспечить разгром любого противника до того, как он будет способен в полной мере развернуть свой военно-экономический потенциал. Идеи «Быстроходного Хейнца» были созвучны идеям самого Гитлера. «Это то, что мне нужно!» — воскликнул он. В июне были официально образованы танковые войска, возглавляемые генералом Луцем и Гудерианом в качестве начальника штаба этих войск.

Таким образом, официальной военной доктриной Германии стала доктрина «тотальной и молниеносной войны». Слово «блицкриг» начало широко употребляться в нацистской печати с 1939 года. До этого предпочтение отдавалось терминам «подвижная война», «быстротечная война», «война на сокрушение». При этом вступление страны в войну должно с первой минуты носить характер внезапного оглушающего удара по врагу со всей доступной мощью: «Стратегия завтрашнего дня должна стремиться к сосредоточению всех имеющихся сил в первые же дни начала военных действий. Нужно, чтобы эффект неожиданности был настолько ошеломляющим, чтобы противник был лишен материальной возможности организовать свою оборону».

В Берлине сделали ставку на максимально эффективное использование наличных экономических возможностей для подготовки вооруженных сил к отдельным молниеносным кампаниям, паузы между которыми позволяли накопить новые резервы для следующего удара. Сама идея скоротечной сокрушительной кампании не нова, это идеал, к которому стремился каждый полководец. Просто на этот раз победу должны были добыть танки и авиация. Решительную цель планировалось достигнуть, окружив и уничтожив врага, с помощью танковых клиньев и клещей.

Авиации ставилась задача завоевать господство в воздухе в первые же дни войны, разрушить железнодорожные узлы, полностью изолировать район решающих боевых действий от тыла противника, оказать непосредственную поддержку своим войскам на поле боя. Для полного уничтожения врага и более высоких темпов наступления подготавливались воздушно-десантные и моторизованные войска.

Принципы подготовки и проведения операций сводились к следующему: массирование сухопутных сил, в первую очередь танковых и моторизованных соединений, а также авиации на направлении главного удара с целью быстрого прорыва оборонительных линий противника и стремительного продвижения в глубь его территории, нарушение связи и взаимодействия, захват коммуникаций и стратегических пунктов, охват, окружение и уничтожение крупных группировок. В конечном счете имелось в виду достигнуть полного разгрома вооруженных сил противника в самом начале войны. Все другие стратегические, политические и экономические задачи решались сообразно с ходом таких действий.

Основная особенность тактики наступательного боя заключалась в стремлении к одновременному подавлению силами авиации и танков тактической зоны вражеской обороны. Отдельные танковые бригады войскового усиления и пехотные дивизии предназначались для прорыва тактической глубины обороны противника. Одновременно авиация должна была подавлять артиллерийские позиции и ближние резервы врага. После прорыва планировался ввод в сражение танковых групп в составе танковых дивизий и корпусов, а также моторизованных дивизий для разгрома подходящих резервов противника в оперативной глубине.

Таким образом, отдельные танковые бригады совместно с пехотными дивизиями использовались для решения тактических задач, а танковые дивизии и корпуса — для развития тактического успеха в оперативный.

Окончательное утверждение идеи оперативного использования танковых масс в наступлении и превращение ее в один из важнейших элементов германской военной доктрины нашли свое выражение в директиве по руководству и боевому использованию танковой дивизии от 1 июня 1938 года. Если в первых полевых уставах, вышедших в 1933–1937 годах, использование танков не мыслилось без тактического взаимодействия с пехотой, то указанная директива исходила из необходимости широкого оперативного применения танковой дивизии в наступлении. Оборона рассматривалась как эпизодическое явление.

Идеи и принципы «молниеносной войны» легли в основу всех стратегических планов германской агрессии.

В соответствии с основными положениями военной доктрины велось военное строительство. На совещании 14 октября 1938 года Геринг объявил: «Гитлер поручил мне создать гигантскую программу вооружений, перед которой померкнут все предыдущие достижения. Я получил от фюрера задание беспредельно увеличивать вооружение». Естественно, максимальное развитие должны были получить высокомобильные войска, обладающие большой ударной силой, и авиация.

К сентябрю 1939 года ВВС Германии насчитывали 4405 боевых самолетов, в том числе 336 пикирующих бомбардировщиков. Приоритет имели фронтовые бомбардировщики среднего радиуса действия, способные тесно взаимодействовать с сухопутными войсками. Истребители также широко привлекались для поддержки наземных частей. Стратегической авиации у немцев не было. Авиация должна была выполнять роль дальнобойной артиллерии, расчищать путь ударным группировкам, наносить удары по резервам и коммуникациям противника, сеять панику в его тылу, при необходимости обеспечивать снабжение с воздуха прорвавшихся в глубь территории врага бронетанковых войск.

Количество дивизий в сухопутных силах было доведено до 103, в том числе 6 танковых и 8 моторизованных (если для Геринга это и была «гигантская программа вооружений», то с точки зрения товарища Сталина — это до смешного мало). Немецкая пехотная дивизия имела в своем составе три пехотных полка, артполк с 48 гаубицами, истребительно-противотанковый дивизион с 36 пушками, 12 зенитных пулеметов, саперный батальон, связи, запасной и ни одного танка.

Моторизованная дивизия, предназначенная для совместных действий с танковыми соединениями, состояла из трех моторизованных и одного артиллерийского полка, разведывательного и саперного батальонов, батальона связи и противотанкового дивизиона. В дивизии насчитывалось 16 400 человек, 282 орудия и миномета, около 4000 автомашин, бронемашин и мотоциклов и ни одного танка. В целях увеличения подвижности мотодивизии в 1940 году из ее состава был исключен один моторизованный полк, что повлекло за собой уменьшение численности личного состава и техники.

Танковая дивизия «образца 1939 года» состояла из танковой и моторизованной бригад, артиллерийского полка, мотоциклетно-стрелкового, разведывательного и саперного батальонов, истребительно-противотанкового дивизиона, батальона связи и тыловых служб. В ней по штату было 11 792 человека, 324 танка, 10 бронеавтомобилей, 130 орудий и минометов. Таким образом, организационно танки не распылялись по пехотным соединениям, большая часть их была сосредоточена в танковых дивизиях, для руководства которыми имелся особый штаб, подчиненный командующему бронетанковыми войсками.

На время войны предусматривалось создание моторизованных корпусов (обычно две танковые и одна мотодивизия) для наступления на главных направлениях. Будучи основными тактическими соединениями вермахта, танковые и моторизованные части пользовались приоритетом в вооружении и комплектовании. Личный состав этих войск подбирался из технически подготовленных и «идеологически выдержанных» призывников. Это были прежде всего квалифицированные механики, шоферы, слесари. Главным резервом пополнения кадров механизированных и танковых соединений служили моторизованные организации Гитлерюгенда и национал-социалистический автомобильный корпус.

1 сентября 1939 года вопросы теории были переведены в практическую плоскость. Польская кампания показала, что перед лицом массированной атаки танковых и моторизованных сил линейная оборона устарела. Любая форма линейной обороны, независимо от того, состояла ли она из долговременных сооружений или полевых укреплений, оказалась наихудшим видом обороны: когда немецкие танки прорывали оборонительную полосу, ее защитники, растянутые по фронту, не могли сосредоточить свои силы для контратаки.

«Тактика германских бронетанковых войск основывалась в большей степени на быстроте действий, чем на огневой мощи. Основная задача заключалась в том, чтобы внести смятение. Поэтому немцы обычно заботились главным образом в глубине прорыва. Узлы сопротивления, укрепленные районы, противотанковые препятствия обычно обходились; германские командиры старались найти линии наименьшего сопротивления, ведущие в тыл противника. После прорыва успех развивался также в глубину, вместо того чтобы следовать более осмотрительному методу, разработанному французами: расширять прорыв по фронту… бомбардировщики, эскадрильи штурмовиков и танковые роты прекрасно взаимодействовали друг с другом», — анализировал ход событий английский военный теоретик Дж. Фуллер.

9 сентября танки генерала Рейхенау вышли к Варшаве, 15-го Гудериан захватил Брест. Не все прошло гладко, например, через две недели после начала военных действий у Люфтваффе закончились авиабомбы, а расход артиллерийских снарядов достиг трехмесячной нормы их производства военной промышленностью Германии. Помогли старые «друзья» и вновь обретенные союзники из СССР. Узнав о падении Варшавы, советский премьер В.М. Молотов направил телеграмму имперскому министру иностранных дел Риббентропу: «Я получил Вашу информацию о вступлении немецких войск в Варшаву. Я прошу Вас передать правительству Третьего рейха мои поздравления и приветствия».

Но дело было не в телеграмме, а в том, что секретные протоколы советско-германского пакта обрекли Польшу на гибель. Германские и советские военные ведомства обменивались советниками и офицерами связи для координации совместных действий. В тесном контакте работали НКВД и гестапо, для наведения немецких самолетов на польские объекты использовались радиостанции Минска.

Наконец, 17 сентября двинулась в Освободительный поход Красная Армия. В составе двух советских фронтов было около 600 тысяч человек, более 2000 самолетов и около 4000 танков. К концу сентября польское государство перестало существовать. Советский комбриг С.М. Кривошеин плечом к плечу с германским генералом Гудерианом принял совместный парад победы советско-германских войск в Бресте, грандиозной попойкой завершилась встреча «братьев по оружию» под Львовом.

Для нападения на Францию у Гитлера было уже 10 танковых дивизий. Эта кампания стала своего рода образцом «молниеносной операции». Германское наступление было настолько внезапным и мощным, что французское командование просто не ориентировалось в происходящем. Оно не понимало, что, прорвав растянутый неглубокий фронт, немецкие танковые и моторизованные соединения устремляются прямо вперед. Французские генералы ожидали, что противник сделает передышку, подтянет резервы и будет развивать наступление поэтапно, но этого не происходило. «Немцы рвались вперед не только танками и несколькими моторизованными дивизиями, а всем», — писал У. Ширер.

Впереди в тесном взаимодействии шли танки и авиация. Быстрое завоевание господства в воздухе, достигнутое главным образом благодаря уничтожению значительной части авиации противника на аэродромах, позволяло немецким военно-воздушным силам наносить удары по всей оперативной глубине, воздействовать на резервы противника, парализовать управление, срывать перегруппировки войск и нарушать работу тыла. Так как быстрота требовала сохранения коммуникаций, немецкие самолеты очищали французские дороги пулеметным огнем, но не бомбили их. Важнее было сохранить дороги для себя, чем лишить противника возможности пользоваться ими. «Тактика быстроты основывалась на времени, а не на использовании взрывчатых веществ», — писал Дж. Фуллер.

На обеспечение максимальной быстроты наступления были нацелены все тыловые и вспомогательные службы. Саперные и технические части быстро делали все: ремонтировали танки и транспорт, расчищали разрушения, обеспечивали коммуникации, наводили мосты через реки и каналы, подвозили горючее и снаряжение. Эта огромная военная машина работала с точностью швейцарских часов или, по мнению одного американца, «так же спокойно и эффективно, как… наши автомобильные заводы в Детройте».

Кстати, немецкие заводы тоже могли работать спокойно: из Советского Союза в Германию шел цинк, каучук, никель, марганец, хром, нефть, лес, хлеб, хлопок и другое стратегическое сырье и сельскохозяйственная продукция. «Военные поставки из России в Третий рейх, — писал немецкий исследователь Гильдебрант, — помогли преодолеть внешнюю зависимость Германии от сырья и продовольствия». Позиция Сталина здесь понятна — пусть «капиталисты перегрызутся между собой», пусть истощат друг друга, мы вступим, когда нам это будет выгодно. А пока в «мировой пожар» надо подбрасывать дрова, не позволяя ему затухнуть. Поэтому СССР тайно снабжал Гитлера всем необходимым, предоставлял ему базы на своей территории и обеспечивал вывод Северным морским путем германского рейдера на английские коммуникации, а Молотов слал в Берлин поздравления по поводу взятия европейских столиц.

С допущенными к тайнам большой кремлевской политики Молотов откровенно высказывался о намерениях советского руководства: «Сейчас мы убеждены более чем когда-либо еще, что гениальный Ленин не ошибался, уверяя нас, что вторая мировая война позволит нам завоевать власть во всей Европе, как первая мировая война позволила захватить власть в России. Сегодня мы поддерживаем Германию, однако ровно настолько, чтобы удержать ее от принятия предложений о мире до тех пор, пока голодающие массы воюющих наций не расстанутся с иллюзиями и не поднимутся против своих руководителей… В этот момент мы… придем на помощь, мы придем со свежими силами, хорошо подготовленными, и на территории Западной Европы… произойдет решающая битва между пролетариатом и загнивающей буржуазией, которая и решит навсегда судьбу Европы».

К удивлению всего мира и разочарованию Сталина, кампания на Западе не затянулась, Франция пала через два месяца. Для подписания капитуляции Гитлер велел пригнать в Компьенский лес вагон маршала Фоша. Позор Версаля наконец был смыт.

Опыт боев во Франции дал возможность Генеральному штабу сухопутных войск сформулировать в специальной директиве некоторые выводы о ведении наступательного боя: «Смелость решения и его выполнения, быстрота и маневренность и сосредоточение сил на направлении главного удара снова определились как основа успеха. При этом успеху решающим образом способствует осуществление внезапности как в оперативном, так и в тактическом отношении. Решительный прорыв, не опасаясь угрозы с флангов, приводит к разгрому фронта противника. При преследовании противника смелый натиск вперед при использовании всех средств обеспечения подвижности затрудняет организацию и укрепление новых видов обороны. Особенно большое значение имеет при этом взаимодействие с частями бомбардировочной авиации».

На основе опыта боевых действий немецкое командование пришло к выводу, что танки должны действовать только в составе танковой дивизии, а переподчинение танковых частей пехотным себя не оправдывает. Танковая дивизия утвердила за собой роль ведущего и неделимого соединения в наступлении. Жизнь показала, что танковые соединения и объединения способны решать в наступлении разнообразные задачи, придавая операциям большую глубину, маневренный характер и высокий темп. Основными принципами их применения стали внезапность, массирование, а необходимым условием — наличие благоприятной местности. Главными формами маневра были прорыв, фронтальное, охватывающее и фланговое наступление.

В 1941 году у Гитлера была уже 21 танковая дивизия. Правда, это удвоение численности германских бронетанковых войск несколько напоминало фокус, так как было достигнуто главным образом за счет уменьшения количества танков в дивизиях. В кампании на Западе ядро каждой танковой дивизии составляла танковая бригада из двух полков по 160 танков каждый. Перед нападением на СССР фюрер приказал из каждой дивизии изъять по одному танковому полку и на базе каждого такого полка сформировать новую дивизию. Теперь основу дивизии составлял один танковый полк двух- или трехбатальонного состава.

Кое-кто из экспертов-танкистов пытался возражать против подобного решения, поскольку побочным результатом этой меры стало умножение штабов и вспомогательных частей в бронетанковых войсках. Численность их фактически оставалась без изменений, а сила удара, который могла наносить каждая дивизия, намного ослабевала. Из 17 000 человек в составе такой дивизии только около 2600 были танкистами. Но, видя перед собой огромные пространства России, Гитлер хотел чувствовать, что у него больше дивизий, способных наносить удары в глубину, и рассчитывал на то, что техническое превосходство над русскими войсками послужит достаточной компенсацией за разжижение его бронетанковых войск.

Он подчеркивал также то обстоятельство, что благодаря увеличению выпуска более современных танков T-III и Т-IV две трети машин в каждой дивизии будут составлять средние танки, в то время как в западной кампании две трети составляли легкие машины. Таким образом, по мнению Гитлера, сила удара дивизии возросла, хотя число танков в ней и уменьшилось вдвое. В известной степени это было верно, однако сокращение числа танков в дивизиях усугубило главный недостаток германской танковой дивизии — то, что в основном ее части и подразделения, по сути дела, были пехотными и не могли передвигаться по пересеченной местности.

Для участия в Восточной кампании было выделено 19 танковых дивизий, одиннадцать из них были трехбатальонными (3, 5, 6, 7, 8, 9, 12, 16, 18, 19 и 20-я) и имели по 209 танков, а восемь — двухбатальонными, примерно 135–150 танков. Самое большое количество боевых машин имелось в 7-й дивизии — 299 единиц, в то время как число колесных машин, рассчитанных на движение по нормальным дорогам, достигало 3000 на дивизию. На границе с СССР к 22 июня 1941 года были сосредоточены 17 танковых дивизий; две резервные (2-я и 5-я) находились в Германии и Франции и на Восточном фронте появились только в сентябре.

Упор на использование новейших средств вооруженной борьбы и разработку форм и методов их боевого применения для достижения быстрого и решительного результата на главных направлениях давал военной доктрине Германии преимущество перед своими потенциальными противниками. Это превосходство выражалось, в частности, в способности быстро ориентироваться в выборе наиболее активных форм вооруженной борьбы, в поддержании наступательного духа, решительности, стремительности и маневренности в действиях войск, умении эффективно использовать подвижность и ударную мощь современных средств борьбы.


СССР

В Советской России, после того как провалился поход на Варшаву, в 1920 году Ленин объявил «мирную передышку», но обнадежил товарищей по партии, что это дело временное: «…придется ограничиться оборонительной позицией по отношению к Антанте, но, несмотря на полную неудачу первого случая… мы еще раз и еще раз перейдем от оборонительной политики к наступательной, пока не разобьем всех до конца…мы будем учиться наступательной войне».

Итак, вождь указал, чему надо учиться, и революционная военная мысль не отдыхала. Прежде всего были изучены и заклеймены всяческие западные теории: «Отсутствие научного подхода у буржуазных военных теоретиков к пониманию закономерностей развития военного искусства, страх буржуазии перед многомиллионными армиями и ненадежность тыла в длительной войне вызывали множество антинаучных теорий». Эти теории были «крайне односторонними и в определенной степени имели цель запугать единственное в мире социалистическое государство».

Но не запугали! Идеи маневренной войны с широкой моторизацией на земле и в воздухе были восприняты на русской почве с пониманием и одобрением. Но какие могут быть «малые армии», когда для мировой революции нужна мировая война! Из этого и исходили разработчики советской военной теории, взяв за основу положения марксизма-ленинизма. Советская стратегия изначально ориентировалась на то, что новая война будет носить глобальный характер; при этом, «учитывая существование двух социально противоположных систем, грядущая мировая война рассматривалась прежде всего как война коалиции капиталистических стран против Советского Союза». Поэтому боевые действия потребуют участия массовых армий, напряжения всех экономических сил и будут носить тотальный характер.

«Острый классовый характер этой войны предопределял крайнюю решительность военно-политических целей и исключал всякую возможность достижения каких-либо компромиссов». Действительно, какие могут быть компромиссы, когда дело дойдет до истребления классов.

Большевики и мысли не допускали о возможности мирного сосуществования двух систем. «Между нашим пролетарским государством и всем остальным буржуазным миром может быть только одно состояние долгой, упорной, отчаянной войны не на живот, а на смерть, — закладывал в 1921 году основы советской военной доктрины М.В. Фрунзе. — Самим ходом исторического революционного процесса рабочий класс будет вынужден перейти к нападению, когда сложится благоприятная обстановка. Таким образом, в этом пункте мы имеем полное совпадение требований военного искусства и общей политики».

Отсюда ясно, что предпочтение всегда отдавалось наступательному принципу ведения боевых действий, только применением которого можно добиться полного разгрома противника. Красную Армию необходимо воспитывать «в духе величайшей активности, подготовлять ее к завершению задач революции путем энергичных, решительно и смело проводимых операций… на любом операционном направлении и в любом участке возможного грядущего фронта. Границы же этого фронта в ближайшую очередь определяются пределами всего материка Старого Света».

Идея активного наступательного метода ведения войны нашла свое отражение в разработанной в Советском Союзе теории глубокой наступательной операции. Ее создателями были видные советские военачальники и теоретики В.К. Триандафилов, Б.М. Шапошников, Г.С. Иссерсон, К.Б. Калиновский, А.Н. Лапчинский, В.Д. Грендаль, И.С. Исаков и другие. Основные положения этой теории были изложены в Инструкции по ведению глубокого боя, разработанной в 1932 году и являвшейся, по существу, руководством при организации и проведении боевой подготовки войск. Окончательно теория сложилась к середине 30-х годов.

Теория глубокой наступательной операции предусматривала одновременное поражение противника на всю оперативную глубину его обороны, для чего имелось в виду использовать высокие боевые возможности современной артиллерии, танковых и механизированных войск, авиации и воздушно-десантных соединений.

Проведение операции сводилось к тому, чтобы решить две основные задачи:

во-первых, взломать фронт обороны противника одновременным ударом танков, артиллерии, пехоты и авиации на всю ее тактическую глубину;

во-вторых, развить тактический успех, достигнутый при прорыве обороны, в оперативный немедленным Вводом эшелона подвижных войск при изоляции авиацией района прорыва от подхода резервов противника.

Было признано, что наступательная операция наиболее полно развертывается во фронтовом масштабе. Считалось, что для осуществления такой операции необходимо иметь двойное превосходство в силах и средствах над противником и иметь две-три ударные и одну-две обычные общевойсковые армии, сильную авиационную группу и подвижную группу, состоящую из танковых и механизированных соединений, способную развить успех и самостоятельно удерживать важные районы или объекты в оперативной глубине обороны противника. Ведущая роль во фронтовой операции отводилась ударной армии, оснащенной танками и авиацией.

В целях нанесения по врагу мощных ударов предусматривалось глубокое построение войск, включавшее сильный эшелон атаки и развития успеха и резервы. Для осуществления прорыва предполагалось сосредоточить на направлении главного удара превосходящие силы и средства пехоты и поддержать их массированным воздействием артиллерии, танков и авиации. Основной задачей эшелона атаки являлся прорыв обороны противника. Для развития успеха предназначалась подвижная конно-механизированная группа фронта.

Военно-воздушные силы и воздушно-десантные войска намечалось использовать для непосредственного содействия сухопутным войскам при прорыве и для борьбы с подходящими резервами противника.

Глубина фронтовой операции достигала 250 км, а ширина полосы наступления — 150–300 км. Темп продвижения пехоты предусматривался 10–15 км, а подвижных войск — 40–50 км в сутки. Для обеспечения высоких темпов наступления и достижения конечных целей операции войска фронта строились в два эшелона. Танки, поддержанные массированными ударами авиации и десантами, должны были, прорвав оборону, наносить удар на глубину 100–120 км. Общевойсковые армии, составлявшие второй эшелон, расширяли прорыв и закрепляли достигнутый успех. Фронтальный удар должен был перерастать в операцию на окружение и уничтожение обороняющегося противника.

Была разработана и тактика глубокого наступательного боя. Ее сущность также заключалась в одновременном массированном применении войск и техники для атаки на всю глубину боевого порядка противника с целью его окружения и уничтожения. Одновременное подавление всей глубины вражеской обороны достигалось непрерывным воздействием авиации на резервы и тылы обороняющихся войск, решительным продвижением танков дальнего действия, безостановочным наступлением пехоты с танками непосредственной поддержки, а также стремительными действиями механизированных и кавалерийских соединений в тылу неприятеля.

Таким образом, танкам везде придавалось особое значение. «Быстро и дерзко проникая в глубину походных порядков противника, танки попутно (не ввязываясь в длительный бой) сбивают разведывательные и охраняющие органы противника, опрокидывают успевшие развернуться на огневых позициях батареи, вносят в ряды развертывающегося противника общее расстройство, сеют панику и срывают организацию и управление развертывающимися для боя войсками… Глубокая атака танков ведется со всей возможной стремительностью», — учил в своем труде А. Громыченко («Очерки тактики танковых частей», 1935 г.). На первое место при этом ставится «необходимость глубоких действий танков через все расположение развертывающегося противника, чтобы парализовать его попытки к наступлению, вырвать инициативу и не допустить организованного развертывания его главных сил».

Из этой цитаты, между прочим, следует, что удар следует наносить внезапно по неразвернувшемуся противнику. Начальник советских ВВС Яков Алкснис прямо указывал, что «весьма выгодным представляется проявить инициативу и первому напасть на врага. Проявивший инициативу нападением воздушного флота на аэродромы и ангары своего врага может потом рассчитывать на господство в воздухе». Почему же тогда нападение немцев на СССР считается «вероломным», если советская теория прямо требует сначала наносить удар, а потом объявлять войну, что и было продемонстрировано Японии в 1945 году (еще раньше — Финляндии в 1939 году, когда Молотов заявил, что с финнами Советский Союз вовсе не воюет, а всего лишь оказывает интернациональную помощь народному правительству Куусинена, и в 1941 году, когда просто взяли и начали бомбить Хельсинки). Да все потому же: любая война, которую ведут большевики, «законна и справедлива», а «всякую такую нравственность, взятую из… внеклассового понятия, мы отрицаем».

В XX веке военные теоретики окончательно отказались от патриархального: «Иду на вы!» «Война вообще не объявляется, — писал Г.С. Иссерсон. — Она просто начинается заранее развернутыми вооруженными силами. Мобилизация и сосредоточение относятся не к периоду после наступления состояния войны, как это было в 1914 году, а незаметно, постепенно проводятся задолго до этого».

Успешный прорыв обороны в высоком темпе считался возможным при условии, что на направлении главного удара танки будут использоваться массированно, с плотностью 75–100 единиц на километр фронта. Это особенно подчеркивается в итоговом советском военном труде «Тактика танковых войск», вышедшем в 1940 году:

«На направлении главного удара должны быть сосредоточены все танки соединения или… подавляющее большинство их, кроме того, атака должна вестись на возможно узком фронте. Чем уже фронт атаки, тем меньше будет встречено противотанковых орудий и более глубоким будет маневр. Сужение фронта атаки должно идти за счет эшелонирования боевого порядка, что дает необходимую глубину и обеспечит быстрое захлестывание, подавление и уничтожение огневой системы противника… Внезапный, быстрый и мощный удар массы танков, нарастающий из глубины, обеспечит успех атаки… Пехота, наступающая вслед за танками, должна немедленно использовать успех танковой атаки, уничтожая подавленного противника и закрепляя за собой захваченные рубежи». Послевоенные советские источники указывают, что в 1941 году для прорыва нашей обороны немцами «создавались значительные плотности сил и средств: 40–50 танков, 15–20 бронетранспортеров на километр фронта» — то есть в 1,5–2 раза меньше, чем предусматривали довоенные советские наставления.

Идея активного наступательного метода ведения войны была отражена во всех предвоенных уставах, а также в замыслах оперативно-стратегических игр и учений. Наиболее ярко сущность советской доктрины была выражена в проекте Полевого устава 1939 года: «Если враг навяжет нам войну, Рабоче-Крестьянская Красная Армия будет самой нападающей из всех когда-либо нападавших армий.

Войну мы будем вести наступательно, перенеся ее на территорию противника.

Боевые действия Красной Армии будут вестись на уничтожение, с целью полного разгрома противника…»

Вопросы обороны рассматривались эпизодически. Считалось, что она может вестись на отдельных направлениях, но в рамках общего стратегического наступления. Проблема же вывода крупных сил из-под ударов противника, тем более вопросы ведения боевых действий в окружении, не разрабатывалась вовсе.

Таким образом, «советская военная наука создала стройную и достаточно полную систему взглядов на ведение войны, операции и боя». В соответствии с основными положениями военной доктрины велось военное строительство.

Первый опытный механизированный полк, которым командовал один из энтузиастов бронетанковых войск К.Б. Калиновский, был создан летом 1929 года. На базе этого полка в мае 1930 года сформировали первое в мировой практике бронетанковое соединение — механизированную бригаду в составе танкового и механизированного полков, разведывательного и артиллерийского дивизионов, а также ряда специальных подразделений. Бригада имела 60 танков, 32 танкетки, 17 бронемашин, 264 автомобиля и 17 тракторов.

1 августа 1931 года Совет Труда и Обороны, принимая так называемую большую танковую программу, указал, что технические успехи в области танкостроения в СССР «создали прочные предпосылки к коренному изменению общей оперативно-тактической доктрины по применению танков и потребовали решительных организационных изменений автобронетанковых войск в сторону создания высших механизированных соединений, способных самостоятельно решать задачи как на поле сражения, так и на всей оперативной глубине современного боевого фронта».

Осенью 1932 года на базе 11-й стрелковой дивизии в Ленинградском военном округе был сформирован 11-й механизированный корпус, а на базе 45-й стрелковой дивизии на Украине — 45-й мехкорпус. В состав каждого корпуса входила мехбригада с танками Т-26 (три танковых батальона, стрелково-пулеметный батальон, артдивизион, саперный батальон, зенитно-пулеметная рота), бригада такого же состава, но вооруженная танками БТ, стрелковая бригада, корпусные части. Всего мехкорпус имел около 500 танков, свыше 200 бронеавтомобилей, 60 орудий и другое вооружение.

В этом же году началось формирование других бронетанковых частей: 5 отдельных мехбригад, 2 танковых полков, 12 механизированных полков, 4 механизированных дивизионов для кавалерийских дивизий, 15 танковых и 65 танкеточных батальонов для стрелковых дивизий. В результате численность личного состава автобронетанковых войск к январю 1933 года по сравнению с 1931 годом увеличилась в 5,5 раза, а их удельный вес в армии вырос с 1,6 до 9,1 процента.

В 1938 году механизированные корпуса были реорганизованы и переименованы в танковые. Теперь в состав каждого входили две танковые и одна стрелково-пулеметная бригада: 12 364 человека, 660 танков и 118 орудий. В следующем году количество танковых корпусов в Красной Армии увеличилось до четырех. В сентябре 1939 года два из них — 15-й и 25-й — участвовали в присоединении к «семье единой» Западной Украины и Западной Белоруссии.

В это же время интенсивно развивались и советские ВВС. Теория глубокой операции придавала большое значение завоеванию господства в воздухе в начальном периоде боевых действий. Поскольку советской военной теорией был сделан «правильный вывод» о том, что современные войны «будут начинаться внезапно, без формального объявления войны», то господство в воздухе планировалось достичь внезапными ударами по аэродромам противника. Поэтому приоритет при строительстве военно-воздушных сил отдавался фронтовым бомбардировщикам среднего радиуса действия и штурмовой авиации. Летчики-истребители также обучались преимущественно штурмовке наземных объектов и оказанию содействия сухопутным войскам. Стратегическая авиация не создавалась. Зато планировалось иметь миллион парашютистов и десять воздушно-десантных корпусов.

Основные положения теории глубокой операции проверялись и оттачивались на маневрах Киевского военного округа в 1935 году, маневрах Московского и Одесского и других округов в 1936 году, в боях на реке Халхин-Гол в 1939 году. Из-за отсутствия опыта инженерного и материального обеспечения крупных подвижных соединений, достаточных навыков командного состава в управлении ими, в действиях танковых корпусов были вскрыты различного рода недочеты. Основываясь на этом, Главный военный совет Красной Армии 21 ноября 1939 года постановил расформировать танковые корпуса. Вместо них решили создавать отдельные моторизованные дивизии, которые предполагалось использовать как эшелон развития успеха общевойсковых армий, а также в составе конно-Механизированных групп.

Однако после неожиданно быстрого разгрома Франции Наркомат обороны, обсудив опыт боев в Европе, в июне 1940 года принял решение о формировании механизированных корпусов новой организации, отдельных танковых и механизированных дивизий, а также танковых бригад.

Советская танковая дивизия «образца 1940 года» состояла из двух танковых (по четыре батальона), мотострелкового и гаубичного артиллерийского полков. В ней предусматривалось иметь 375 танков (из них 63 KB, 210 Т-34 и 102 Т-26 и БТ), 95 бронеавтомобилей, около 60 орудий и минометов, 11 343 человека личного состава.

В советской механизированной дивизии, в отличие от германской, имелись два мотострелковых, танковый и артиллерийский полки. Всего по штату 275 танков, 49 бронеавтомобилей, около 100 орудий и минометов, 11650 человек.

Как отмечалось выше, ни пехотные, ни кавалерийские дивизии вермахта танков не имели вообще. Советской стрелковой дивизии по штату, утвержденному в апреле 1941 года, полагалось иметь в своем составе 14483 человека, 78 полевых орудий, 54 противотанковые пушки, 12 зенитных орудий, 150 минометов, 13 бронеавтомобилей и станков, но некоторые имели по 60–70 танков. В кавалерийской дивизии было 64 танка. Танки полагались даже воздушно-десантным бригадам.

Сталин готовился к войне серьезно. К июню 1941 года он имел 61 танковую и 31 моторизованную дивизии (и формировал еще столько же: в марте нумерация танковых дивизий перевалила за сотню, например, А.Л. Гетман был назначен в это время командиром 112-й танковой).

В чем заключается разница между теорией «молниеносной войны» и войны «малой кровью на чужой территории», неизвестно. Разве только в том, что первая была «антинаучной», а вторая являлась «передовой и научно обоснованной».

Но насколько все похоже, не правда ли? Вот и маршал Ротмистров заметил: «Принципы широкого применения танков, авиации и воздушно-десантных войск в наступательных операциях с высокими темпами были взяты немецко-фашистской армией в определенной степени из теории и практики действий советских войск». А генерал Гот, наоборот, считал, что «русская армия переняла немецкие принципы боевой подготовки и вождения войск». И еще вспомним о советско-германской договоренности 1926 года «развернуть более тесное взаимодействие в вопросах разработки военной науки». Оказывается, военную науку двигали вместе!

Канонический «отец» советской теории глубокой наступательной операции В.К. Триандафилов окончил академию германского Генерального штаба. Слушателями этой академии были и другие известные военачальники — П.И. Баранов, И.П. Белов, П.Е. Дыбенко, И.Н. Дубовой, А.И. Егоров, А.И. Корк, К.А. Мерецков, В.М. Примаков, И.П. Уборевич, И.С. Уншлихт, И.Ф. Федько, Н.Э. Якир, Я.И. Алкснис, Р.П. Эйдеман и другие. Соответственно в академии им. Фрунзе обучались товарищи из Германии. Здесь совершенствовали свои знания будущие фельдмаршалы В. фон Браухич, В. Кейтель, Э. фон Манштейн, В. Модель, генералы В. фон Бломберг, Горн, Фейге и другие.

Гитлер мечтал о Великом Рейхе. Сталин мечтал о Мировой Федерации Советов. Какова бы ни была идеологическая упаковка, и тот и другой мечтал о мировом господстве. И тот и другой взял на вооружение самую современную наступательную доктрину и в соответствии с этой доктриной готовил к будущей войне армию и народ.

При этом тотальная милитаризация всей общественной жизни прикрывалась лозунгами защиты «социалистического Отечества» или «интересов арийской расы». И не было в 30-е годы более «последовательных борцов за мир», чем советское Политбюро, и более рьяного «пацифиста», чем Гитлер. Как выразился Сталин в узком кругу доверенных товарищей: «Тут идет игра, кто кого перехитрит и обманет».

Ведь по своей сущности, проявлениям и влиянию на общественную жизнь большевизм и фашизм очень похожи. Эти понятия во многом адекватные и идентичные по сути, одинаково непримиримые к инакомыслию.

«Мы обязаны освобождать пространства от населения… Я имею в виду устранение целых расовых групп», — изложил свою позицию Гитлер. «Мы не ведем войну против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию, как класс», — инструктировал чекистов Лацис. Так в чем разница между национал-социализмом и социал-интернационализмом? В том, что один истребляет расы, а другой классы? Кстати, и те и другие создавались как партии «пролетариата».

Еще в апреле 1923 года ведущий большевистский теоретик и «любимец партии» Н.И. Бухарин заметил: «Характерным для методов фашистской борьбы является то, что они больше, чем какая бы то ни была партия, усвоили себе и применили на практике опыт русской революции». И далее: фашизм — «…это полное применение большевистской практики и специально русского большевизма: в смысле быстрого собирания сил, энергичного действия очень крепко сколоченной военной организации… и беспощадного уничтожения противника, когда это нужно и когда это вызывается обстоятельствами».

Нацисты вполне согласны с «Бухарчиком». Из донесения Главного управления имперской безопасности: «Это все равно, называется ли правительство нацистским, фашистским или советским, принцип один. Воля диктатора — закон. Он жестоко подчинен этой воле. Собственность полностью конфискуется… Патриотизм становится слепой покорностью господствующему классу… Между деспотизмом и демократией не может быть компромисса».

23 августа 1939 года кремлевский и берлинский «мечтатели» договорились о разделе сфер влияния в Европе. С этого момента и до весны 1941 года Германия совершила агрессию против девяти государств, СССР за этот же период — против шести. Причем потери в людях и боевой техники «нейтрального» Советского Союза намного превзошли потери воюющего вермахта. На этом лимит советско-германской дружбы был исчерпан.

Двум самым агрессивным режимам предстояло неминуемое открытое столкновение друг с другом, исключавшее «всякую возможность достижения каких-либо компромиссов».


ТАНКИ ГЕРМАНИИ И СССР

Поскольку главным инструментом «блицкрига» являлись моторизованные соединения, самое время спросить, а сколько танков было у Гитлера? В 1933 году по известным причинам Германия не имела ни одного танка. Правда, разработки уже велись.

В 1931 году инспектор автомобильных войск рейхсвера генерал-майор Освальд Луц выдвинул проект формирования крупных танковых соединений. Оценив результаты экспериментов с «тракторами» как неудовлетворительные, он отдал указание приступить к разработке проекта 5-тонного танка для использования его в учебных целях.

Заказ поступил четырем фирмам: «Даймлер-Бенц», «Рейнметалл-Борзинг», МАН и «Крупп». Последняя уже располагала готовым проектом «малого трактора». Новый танк получил дезинформирующее название — «сельскохозяйственный тягач». Первый прототип был готов в июле 1932 года.

При постройке шасси немецкие инженеры применили технические решения, использованные в конструкции английского легкого танка «Карден-Ллойд» Мк. VI. Два шасси этой машины в 1929 году купил у Англии Советский Союз и предоставил их немцам. После испытаний и внесения конструктивных изменений первые 15 серийных танков были готовы к концу апреля 1934 года. Они поступили на вооружение учебной команды автомобильных войск в Цоссене.

После прихода к власти Гитлера подготовка к войне началась полным ходом. В короткий срок Германия воссоздала мощную военную промышленность, способную производить в больших количествах вооружение новейшего типа. В 1934 году началось серийное производство танков. Вскоре цоссенскую учебную команду преобразовали в 1-й танковый полк. На базе аналогичной части в Ордурфе был сформирован 2-й танковый полк. В 1935 году, после денонсирования Версальского договора, о создании танковых частей объявили публично. Летом того же года оба полка участвовали в маневрах около Мюнстера.

Примерно в это же время была введена унифицированная система обозначений для всех подвижных средств вермахта. «Тягач» Круппа получил обозначение Panzer-kampfwagen I Ausf. А (танк I, модификация А). Мы будем придерживаться устоявшегося в советской литературе названия T-I, это не совсем правильно, зато удобно в написании. Компоновка этой машины — двигатель сзади, трансмиссия спереди — стала классической для немецких танков. T-I находился в производстве вплоть до 1939 года, всего выпущено 1569 единиц в четырех модификациях. Пулеметное вооружение, небольшой вес и размеры этих машин скорее соответствуют танкетке.

Тем не менее в 1935 году началось формирование первого крупного танкового соединения — 1-й танковой дивизии. Немецкая танковая дивизия «образца 1935 года» состояла из двух полков. Каждый полк, в свою очередь, состоял из двух танковых батальонов по четыре боевых и одной штабной роты. Всего в танковой дивизии было 22 роты. Танк T-I был в то время единственным, состоявшим на вооружении «панцерваффе».

Правда, была выпущена небольшая партия тяжелых трехбашенных танков NbFz. Их вооружение состояло из двух пушек (37-мм и 75-мм) в центральной башне и четырех пулеметов калибра 7,92 мм, находившихся в двух небольших, диагонально разнесенных башенках. Вес танка был 35 тонн, скорость — 35 км/ч. Однако бронирование оказалось слишком легким. Поэтому данная модель осталась, по существу, экспериментальной.

К 15 октября 1935 года вермахт имел уже три танковых дивизии: 1-я танковая дивизия под командованием генерала Вейхса располагалась в Веймаре; 2-я дивизия под командованием полковника Гудериана дислоцировалась в Вюрцбурге; 3-я дивизия под командованием генерала Фессемана — в Берлине.

Впервые немецкая танковая техника получила боевое крещение в 1936 году в Испании, куда в помощь франкистам были направлены 180 танкистов и 41 танк T-I. Очень быстро выяснилось, что немецкие машины, имевшие только пулеметное вооружение, уступали танкам республиканцев, вооруженным 45-мм пушкой. Под влиянием войны в Испании гитлеровская Германия ускоренными темпами завершает разработку танков с пушечно-пулеметным вооружением, проектирование которых было начато еще в 1934 году. В конце 1936 года на вооружение приняли танк T-II, а в 1937 году — танки T-III и T-IV. Год спустя началось их серийное производство.

В 1939 году в немецкой армии существовало уже несколько разных типов танковых частей, которые значительно различались по численности парка. В большинстве танковых дивизий имелось по два танковых полка. Кроме того, на базе кавалерийских частей создавались легкие дивизии. Организация легких дивизий была различной. Например, в 1-й легкой дивизии имелся танковый полк и отдельный танковый батальон, а в 3-й и 4-й дивизиях было только по одному танковому батальону. В производстве находились танки T-II, 38(t) (бывший чешский), T-III и T-IV. Но к началу Польской кампании основной боевой машиной вермахта продолжал оставаться T-I. На 1 сентября в первой линии находилось 1445 единиц, что составляло 46,4% танкового парка.

Летом 1939 года Франция, считавшаяся самой сильной в военном отношении европейской страной, имела 3286 танков, Великобритания — 547, Польша — 887, а США — чуть более 500. Германия вступила во Вторую мировую войну, имея шесть танковых дивизий и 3419 танков. Это, конечно, много, и это свидетельство самых агрессивных намерений нацистов.

Германским бронированным кулакам хватило ударной мощи, чтобы сокрушить армии своих противников в Европе. Третий рейх достиг пика своего могущества, и к лету 1941 года в вермахте находилось 5639 боевых машин, в том числе 377 штурмовых орудий и 330 командирских танков с одним пулеметом в невращающейся башне. Правда, все тех же типов. Уверовав в превосходство немецкой техники, фюрер отказался финансировать новые разработки. Для нападения на СССР германский Генштаб смог выделить, по данным Б. Мюллера-Гиллебранда, 3686 танков (с учетом резерва Верховного командования и без учета огнеметных машин) и 250 штурмовых орудий, а по подсчетам А.В. Лобанова, опубликованным в «Военно-историческом журнале» в 2003 году, — и вовсе 3202 танка и 250 «артштурмов».


Уже в ходе войны перед коммунистическими идеологами и их летописцами встала трудная задача: с одной стороны, поведать массам о грандиозных успехах социалистического строительства в 30-е годы и тысячах выпущенных танков, с другой — доказать, что танков у нас было «все же в несколько раз меньше, чем у немцев». Так родилась формула, что «накануне вероломного нападения фашистской Германии на СССР в Красной Армии насчитывался 1861 танк KB и Т-34 (636 и 1225)» — вот их только и предлагалось считать полноценными боевыми машинами, а все остальные (двадцать четыре тысячи) были «легкими и устаревшими».

Но легкий танк — еще не значит плохой, каждая машина в зависимости от вооружения и весовой категории имеет свое боевое предназначение. Так, уже в ходе войны советская промышленность выпустила более 14 000 новейших легких танков Т-60 и Т-70.

И тогда формулу слегка подправили: ВСЕ предвоенные советские танки, кроме KB и Т-34, превратились в «легкие машины устаревших типов». Почувствуйте разницу! Может быть, действительно к 1941 году вся армада советской бронетехники была, как выражался Ворошилов, «никому не нужным хламом», а не оружием? Возможно, немецкие танки обладали большим качественным превосходством, а советские конструкции оказались морально устаревшими и непригодными в современной войне?

Однако до июня 1941 года советские генералы и маршалы гордились своей боевой техникой, а немецкая у них никаких восторгов не вызывала. Накануне войны с разрешения Гитлера делегации Советского Союза была продемонстрирована вся новейшая боевая техника вермахта, в том числе бронетанковая, и впечатления она на наших военных не произвела. Генерал Гудериан по этому поводу вспоминал: «Весной 1941 года Гитлер отдал приказ показать советской военной делегации наши танковые заводы и учебные центры. Гитлер особо подчеркнул, что следует показывать, ничего не скрывая. Советские офицеры, осмотрев все, категорически отказались верить, что танк T-IV является нашим самым тяжелым танком. Они постоянно повторяли, что мы прячем от них наши самые новейшие машины».

То есть самый новейший и самый тяжелый немецкий танк весом в целых 20 тонн для советских специалистов в то время уже был вчерашним днем. В Красной Армии еще в декабре 1939 года был принят на вооружение и прошел успешную проверку в Зимней войне 48-тонный KB, запущена в серию 27-тонная «тридцатьчетверка». Немцы не только показали всю свою технику, но и продали ее образцы по выбору гостей. Так, наряду с самолетами, русские приобрели основной танк вермахта T-III.

Отсюда вывод: советские генералы перед войной, в отличие от немецких, имели возможность ознакомиться с боевыми машинами противника, они знали, с чем они встретятся на поле боя, и это их ничуть не пугало. И это при том, что наша разведка в своих сводках завышала число имеющихся в вермахте танков более чем вдвое, по сравнению с их реальным количеством. В Москве считали Германию равноценным противником, который, однако, с военной точки зрения не имел ничего особенного ни в артиллерии, ни в авиации, ни в танках. По мнению Сталина, военная техника Германии «отстает не только от нашей, но в отношении авиации ее начинает обгонять Америка».

Если T-IV был самой мощной машиной «панцерваффе», то что собой представляли остальные?

В момент нападения на Советский Союз германская армия имела на вооружении следующие типы танков: T-I, T-II, T-III, T-IV, 35(t) и 38(t).

Танк T-I имел боевую массу 5,4 тонны. Карбюраторный двигатель «Крупп» М305 мощностью 57 л.с. позволял развивать максимальную скорость 57 км/ч. Вооружение состояло из двух 7,92-мм пулеметов «Дрейзе» MG-13. Часть машин была выпущена в командирском варианте: с одним пулеметом или вообще без вооружения. Бронирование: лоб — 18 мм, борт и корма — 14 мм, башня — 15 мм. В целом T-I, имевший высоту 172 сантиметра и с трудом умещавший двух членов экипажа, — скорее танкетка. От последней он отличался наличием вращающейся башни и несколько большей толщиной броневых листов.

Боевое крещение танк получил в Испании в составе 88-го батальона «Легиона Кондор», где быстро выяснилось, что при встрече с русскими Т-26 и БТ-5 у него нет никаких шансов на успех. Слишком слабым было вооружение и бронирование. Попытка установить на T-I хотя бы 20-мм пушку успехом не увенчалась.

Таким образом, к началу Второй мировой войны это была, безусловно, устаревшая и снятая с производства машина. Опыт Польской кампании подтвердил, что танки T-I совершенно не отвечают требованиям современной войны. Их можно было использовать только в качестве разведывательных машин, да и то лишь там, где у противника не было собственных танков или артиллерии. Дело дошло до того, что танкисты из 1 -й танковой дивизии после битвы под Томашув-Любельским пересели на трофейные польские танки 7ТР, побросав собственные T-I.

Для «Восточного похода» вермахт выставил 410 танков T-I, в том числе 230 командирских. Все они были утеряны к декабрю 1941 года. Свое мнение об эффективности их использования генерал Гальдер зафиксировал в дневнике на двенадцатый день войны: «Танки T-I являются обузой для частей, и их следует отправить в тыл для охраны отечественной территории, охраны побережья, а также в целях боевой подготовки». А советский маршал К.С. Москаленко вспоминал, как его бригада отгоняла легкие танки противника огнем крупнокалиберных пулеметов ДШК.

Разведывательный танк T-II представлял собой более полноценную боевую машину. Его боевая масса 9 тонн, экипаж 3 человека. При мощности карбюраторного двигателя «Майбах» в 140 л.с. он развивал максимальную скорость 40 км/ч. Вооружение состояло из 20-мм автоматической пушки и одного пулемета калибра 7,92 мм. Толщина брони — 15 мм.

Как и T-I, этот танк побывал в Испании в рядах франкистов, где продемонстрировал те же недостатки. После этого на T-II были усилены части бронекорпуса, наиболее подверженные вражескому огню. Лоб башни усилили дополнительными бронелистами толщиной 14,5 и 20 мм, лоб корпуса — 20 мм. Общая толщина лобовой брони достигла 30 мм, усилить вооружение танка оказалось невозможно из-за малых размеров башни.

Опыт войны в Польше подтвердил, что T-II может быть использован только при отсутствии сильной противотанковой обороны, для танка поддержки пехоты его броня была слишком слабой. Обычный артиллерийский снаряд пробивает броню толщиной примерно равной его калибру. Поэтому броня T-II легко прошивалась снарядами 37-мм противотанковых и 75-мм полевых пушек польской армии.

22 июня 1941 года на советских границах находилось 746 танков T-II. Они могли вести бой на равных только с советскими легкими машинами типов Т-37, Т-38 и Т-40 (которых в Красной Армии было 3592 единицы). Против Т-26 или БТ-7 пушка немецкого танка была эффективна только на короткой дистанции (до 300 метров), в то время как 45-мм русские пушки могли поразить T-II на значительно больших расстояниях.

Наконец, отметим, что и T-I, и T-II изначально проектировались и строились как учебные машины из расчета на то, что они составят тренировочную базу немецких танкистов. В марте 1940 года производство T-II было свернуто, за второе полугодие 1939 года было выпущено всего 22 единицы. Однако неудовлетворительная поставка более новых машин заставила немцев вновь модифицировать T-II, лишь в 1942 году его вывели из состава танковых полков.

Еще одной, безусловно, устаревшей машиной в рядах «панцерваффе» был легкий танк 35(t). Выпускавшийся чехословацкими фирмами «Шкода» и ЧКД танк LT vz.35 относился к тому же классу, что и советский Т-26 или польский 7ТР. Боевая масса составляла 10,5 т, экипаж 4 человека. 6-цилиндровый карбюраторный двигатель мощностью 120 л.с. позволял танку двигаться с максимальной скоростью 34 км/ч. Весь корпус LT vz.35 был клепаным. Его броневые листы собирались на каркасе из уголков. Такую же конструкцию имела и башня. Толщина броневых листов колебалась от 8 до 25 мм. Лобовая броня выдерживала обстрел из 20-мм пушки с дистанции 250 м. Вооружение состояло из 37-мм полуавтоматической пушки и двух 7,92-мм пулеметов.

После оккупации Чехии и Моравии 15 марта 1939 года Германии досталось 218 машин LT vz.35. Немцам танк понравился. Это вполне понятно, учитывая, что основной машиной вермахта в то время был T-II. Чехословацкий танк значительно превосходил все немецкие легкие танки по мощи вооружения, имея такую же броневую защиту и скорость. Это была надежная и легко управляемая машина; благодаря сервоприводам на сжатом воздухе облегчалось управление трансмиссией и тормозами. После испытаний и доработки чехословацкие танки поступили на вооружение под обозначением 35(t). В составе вермахта они участвовали в Польской кампании.

В боевых частях, развернутых на советской границе, имелось 149 этих машин в группе армий «Север» (6-я танковая дивизия). В условиях русской зимы танкам 35(t) пришлось туго: например, на морозе начисто замерзала система сжатого воздуха на сервоприводах, и танк выходил из строя. 10 декабря 1941 года был подбит последний 35(t) на Восточном фронте. Больше в боевых частях эти машины не использовались.

С большой натяжкой можно отнести к новейшим и другой легкий танк, разработанный фирмой ЧКД. Серийное производство его началось в 1939 году, уже после оккупации Чехословакии Германией. Танки LT vz.38 по немецкой системе получили обозначение 38(t).

Танк имел боевую массу 9,7 т, мощность двигателя 125 л.с, скорость хода по шоссе 42 км/ч. Вооружение и бронирование было таким же, как и на 35(t). На более поздней модификации толщина лобовой брони была доведена до 50 мм, борта — до 30 мм. На 22 июня 1941 года в пяти немецких дивизиях первой линии имелось 623 танка 38(t). Почти все они к концу года были потеряны.

Таким образом, почти половина немецких таков, вторгнувшихся на территорию Советского Союза, были не только легкими, но и устаревшими.

Средний T-III стал первым по-настоящему боевым танком вермахта и основной боевой машиной в Русской кампании. Опытный образец машины изготовила фирма «Даймлер-Бенц» в 1936 году, в следующем году было выпущено 15 танков T-IIIA, и только в 1938 году началось серийное производство массовой модификации «тройки» — T-IIIЕ. Боевая масса танка составляла 19,5 тонны. 12-цилиндровый двигатель «Майбах» мощностью в 300 л.с. позволял развивать максимальную скорость хода по шоссе 40 км/ч. Танк был вооружен 37-мм пушкой и тремя пулеметами MG 34. Толщина броневых листов на всех основных плоскостях была одинаковой — 30 мм. Экипаж состоял из 5 человек. Такое количество членов экипажа, начиная с T-III, стало стандартным для всех последующих германских средних и тяжелых танков. Немцы первыми добились функционального разделения обязанностей членов экипажа, что давало им преимущество в бою: командир был освобожден от работы заряжающего для выполнения только своих прямых функций. Однако в мировую войну Германия вступила, имея лишь 98 «троек».

С мая 1940 года начали выпускаться модификации T-III, с усиленной до 70 мм лобовой броней и вооруженные 50-мм пушкой. Однако управление вооружений проигнорировало требование Гитлера установить длинноствольное орудие L/60 и выбрало для T-III пушку с длиной ствола 42 калибра и низкой начальной скоростью снаряда. В результате снаряд 50-мм пушки практически не «брал» KB и Т-35 (бронепробиваемость на дистанции 500 метров составляла 36 мм).

Танк T-III использовался на всех театрах военных действий, повсеместно пользуясь любовью немецких танкистов. Удобства, созданные для работы экипажа, можно было считать образцом для подражания. Их не имел ни один советский, английский или американский танк. T-III имел отличные приборы наблюдения и прицеливания с традиционно великолепной немецкой оптикой. Он мог на равных драться с советскими БТ и Т-26 и несколько уступал Т-28. В то же время при столкновении с Т-34 и KB германский T-III имел шансы на победу только в благоприятных условиях — засада, близкая дистанция, захват врасплох.

Ширина гусеничных лент на «тройке» (380 мм) была выбрана исходя, главным образом, из условия движения по дорогам, при этом существенно ограничивалась проходимость по пересеченной местности. В условиях западноевропейского театра военных действий бездорожье, конечно, еще надо было поискать. Но зато на Востоке русские дороги, по признанию Гота, мешали продвижению его танковой группы сильнее, чем русские войска.

На 22 июня 1941 года в частях немецких танковых войск находилось 1440 танков T-III, из них для войны с Советским Союзом было выставлено 965 единиц.

Если танку T-III отводилась роль среднего танка поддержки, то более мощный T-IV должен был выполнять функции танка прорыва. Советские историки и мемуаристы постоянно и упорно записывали его в тяжелые, в то время как 27-тонные Т-28 и Т-34 считали средними.

Танк T-IV начал серийно выпускаться с апреля 1938 года. Это детище фирмы «Крупп» имело боевую массу 20 тонн… Двигатель устанавливался такой же, как на T-III, скорость хода идентичная. Танк вооружался 75-мм пушкой длиной 42 калибра и двумя 7,92-мм пулеметами. Опыт кампаний в Европе показал, что баллистические характеристики короткоствольной пушки не отвечали требованиям современного боя, так как низкая начальная скорость снаряда не обеспечивала достаточной бронепробиваемости на больших дистанциях. Бронирование: лоб — 30 мм, борт — 20 мм (то есть пробить такую броню было под силу любой советской пушке, в том числе 45-мм орудиям легких БТ и Т-26). В 1940–1941 годах лобовая броня была усилена броневой плитой толщиной 30 мм, а новую длинноствольную пушку танк получил лишь в апреле 1942 года. При этом T-IV имел сравнительно высокое удельное давление на грунт и плохое сцепление гусениц с грунтом в условиях распутицы и зимы

На войну с СССР вермахт отрядил 439 танков T-IV. Танковой дивизии двухбатальонного состава полагалось по штату 24 таких машины, трехбатальонной — 36.

Тяжелых танков на вооружении германской армии в 1941 году не было, и не только на вооружении, но и в проекте. Из общего количества немецких танков только 1156 можно назвать действительно новыми машинами. Для всех них были характерны недостаточное для современной войны бронирование и вооружение, а основным боевым качеством — высокая скорость и маневренность. Все немецкие танки предназначались для использования на хороших дорогах в соответствии с «магистральной тактикой». При этом темпу огня придавалось большее значение, чем его мощи. Отсюда многочисленное пулеметное вооружение и установка 20–37-мм пушек.

Вот, в общем, это и есть те «танковые и моторизованные полчища», которые «ринулись на советскую землю» 22 июня 1941 года. Немецкие машины конструировались в соответствии с идеей «блицкрига». Именно высокая динамичность и передовая тактика позволили германским танковым войскам, наполовину и даже более состоящим из легких танков, добиваться успеха в кампаниях 1939–1941 годов. Не превосходя противника по количеству и качеству боевых машин, они переигрывали его тактически.

Да, ведь Германия, оккупировав Францию, захватила большое количество французских машин — около 2000 единиц. Однако боевые качества французских танков немцев не устраивали, и по прямому назначению их почти не использовали. Отсталая военная доктрина французской армии не могла направить конструкторскую мысль на решение основных проблем танкостроения в межвоенный период. Ведущим качеством французских танков являлась броневая защита. Вооружению и скорости придавалось второстепенное значение. По бронированию они превосходили немецкие, но уступали им в скорости движения и скорострельности пушечного вооружения. Тихоходность французских танков серьезно затрудняла их успешные действия в составе крупных танковых соединений.

Так, легкий «Peно» R-35 при массе 10 тонн мог развить максимальную скорость всего 20 км/ч. Толщина брони достигала 45 мм, а вооружение состояло из 37-мм короткоствольной пушки (с начальной скоростью снаряда 388 м/с) и спаренного с ней 7,5-мм пулемета. Теснота, низкая удельная мощность, малая скорость и старая пушка с малой начальной скоростью привели к тому, что R-35, представлявшийся неплохим танком сопровождения пехоты, во Второй мировой войне, с ее широкими маневренными операциями, оказался безнадежно устаревшим. В начале 1941 года немцы переделали 174 трофейных R-35 в самоходные артиллерийские установки, вооруженные 47-мм противотанковыми бывшими чехословацкими пушками, а несколько машин оборудовали 105-мм и 150-мм пехотными гаубицами, превратив в мобильные штурмовые орудия.

Легкий танк «Гочкис»Н-35/39, при весе 12 т, имел такое же вооружение, 40-мм лобовую броню и скорость по шоссе 36 км/ч. Оба основных французских легких танка имели еще один существенный недостаток: экипаж состоял из двух человек. Командир находился в башне один и, кроме выполнения своих непосредственных обязанностей: наблюдение за полем боя, выбор цели, связь, работал как заряжающий и наводчик. Танки R-35 и Н-35 не годились для «блицкрига» и использовались немцами в основном на оккупированных территориях (борьба с партизанами) и в учебных целях.

В немецкой и итальянской армиях использовались также доставшиеся им четыреста средних французских танков S-35 и полторы сотни B1bis. Машина SOMUA S-35 имела боевую массу 20 т, скорость 40 км/ч, броню 20–56 мм и была вооружена 47-мм пушкой и одним пулеметом. Этот танк можно считать одним из лучших в мире танков предвоенных лет. Он был весьма грозным противником для немецких машин.

Однако неправильное применение — для мелких тактических операций — не позволило в полной мере проявиться всем его достоинствам. К тому же хорошо забронированный и вооруженный S-35 имел недостаток, свойственный всем французским танкам, — одноместную башню, в которой командир танка был вынужден работать за троих. Немцы использовали его в качестве учебной машины и во второй линии, в частности, известно, что танки SOMUA из 28-го танкового взвода придавались 45-й пехотной дивизии при штурме Брестской крепости.

Архаичные и громоздкие B1bis больше года пылились на складах, прежде чем их начали использовать в боях с югославскими партизанами и переоборудовать в огнеметные танки и самоходные артиллерийские установки.


Англичане, так же как и французы, оказались не на высоте. Если в 20-е годы Великобритания была законодательницей мод в танкостроении, то затем она сильно сдала свои позиции. Прежде всего в Англии затянулась дискуссия о роли и месте танков в современной войне. Неопределенность по этому вопросу у военных тормозила разработку соответствующих тактико-технических требований и выдачу заказов промышленности. Сыграла свою роль и географическая особенность государства — нападать англичане ни на кого не собирались, а реального противника в Европе у них долгое время не было. Поэтому господствовала концепция Генштаба, считавшего, что воевать придется в основном в собственных колониях.

К тому же с 1937 года по соглашению с Францией на последнюю возлагалась разработка и производство для армий двух стран тяжелых танков, тогда как англичанам поручался выпуск легких машин. Британская промышленность была заинтересована в изготовлении на экспорт дешевых в производстве легких танкеток и танков, приносивших весьма существенную и устойчивую прибыль. Только после нападения Италии на Эфиопию Лондон осознал угрозу «большого конфликта». Однако в 1936 году британская армия располагала лишь 375 танками, в том числе 209 легкими.

Появление на поле боя во время войны в Испании противотанковой артиллерии заставило развитые государства приступить к обновлению танковых парков. Но Великобритания так и не сумела правильно определить генеральную линию развития своего танкостроения, и в итоге к началу Второй мировой войны британская армия не имела ни одного танка, отвечающего современным требованиям. Отставали от реальных потребностей и темпы танкового производства. В результате Англия вступила в войну, имея менее 600 танков, половину из которых составляли легкие «Виккерсы» с пулеметным вооружением и 12-мм броней, уязвимые даже для стрелкового оружия.

Основными типами танков в английской армии были крейсерские и пехотные. Крейсерские танки А9, А10, А13 предназначались для самостоятельных действий в оперативной глубине и прорыва слабо подготовленной обороны. Они были вооружены 40-мм пушками и пулеметами, имели бронирование от 14 до 30 мм и высокую подвижность.

Пехотный танк Мк I «Матильда» (А11) был первым английским танком с противоснарядным бронированием (65 мм лоб корпуса и 65 мм — башни), но вооружен был одним пулеметом и развивал скорость всего 13 км/ч (по хорошей дороге).

Характерными особенностями английских танков были большие габаритные размеры и вес, отсутствие рационального наклона броневых конструкций, невысокая огневая мощь. Броневая защита крейсерских танков не обеспечивала экипаж и основные агрегаты от огня противотанковых средств на средних дальностях. Подвижность пехотных танков была низкой, в силу чего они несли значительные потери на поле боя. Нельзя признать прогрессивной ни конструкцию, ни технологию сборки английских танков. Корпуса и башни собирались при помощи болтов на каркасах, сварка применялась крайне ограниченно. Броневые листы располагались вертикально, без каких-либо углов наклона. Таким образом, ни по броневой защите, ни по огневой мощи танки Великобритании во время войны не могли конкурировать с немецкими.

Ознакомившись с состоянием дел в просвещенной Европе, вернемся к советским «легким танкам устаревших конструкций».


Танки Т-37А и Т-38, выпускавшиеся серийно с 1933 по 1939 год, были, безусловно, легкими: боевая масса 3,3 т, экипаж 2 человека, броня 6–8 мм, вооружение — 7,63-мм пулемет ДТ. Предназначались они для ведения разведки и поступали на вооружение разведывательных подразделений. Можно считать их устаревшими, так же как и немецкий T-I. Однако, в отличие от «германца», наши танки еще и плавали.

Танк Т-26 производился серийно с 1931 по 1941 год и был предназначен для непосредственной поддержки пехоты в составе стрелковых соединений, а также для выполнения самостоятельных тактических и оперативных задач.

Его конструкция была проста, танк отличался легкостью управления и не требовал большого ухода. Боевая масса в самом распространенном однобашенном варианте составляла 10,2 тонны, экипаж «машины боевой» состоял из 3 человек. Мощность двигателя в 97 л.с. позволяла развивать скорость 30 км/ч. Броня — 15 мм. Танк вооружался 45-мм пушкой и двумя 7,62-мм пулеметами.

В ходе нескольких модернизаций в конструкцию машины были внесены значительные изменения, повышавшие ее тактические характеристики. Так, в 1938 году цилиндрическая башня была заменена конической и установлен телескопический прицел со стабилизацией по вертикали; в период войны с Финляндией за счет установки дополнительных экранов была усилена броневая защита. По своим боевым качествам Т-26 был в состоянии на равных противостоять большинству танков вермахта, за исключением T-III и T-IV. Броня у него была, конечно, слабовата, но вот 45-мм пушка при благоприятных условиях позволяла поражать и самые новые немецкие танки.

В общем, до войны советские генералы считали «двадцатьшестые» вполне приличной машиной (и была она самой массовой в РККА), а вот усевшись через двадцать лет писать мемуары, генерал Болдин пишет: «Да и что можно требовать от Т-26? По воробьям из них стрелять?» Значит, германские 20–37-мм пушки — это вершина конструкторской мысли, а десять тысяч «сорокапяток» на Т-26 — ни на что не годятся. Кстати, и на новейшем танке Т-70 образца 1942 года, который в советской литературе называют лучшим легким танком Второй мировой, стояла точно такая же 45-мм пушка образца 1934 года.

Главная деталь любого оружия — голова его владельца. Генерал Болдин своим оружием воспользоваться не сумел. А немцы нормально воевали на трофейных Т-26 и их союзники румыны тоже. Самыми массовыми танками «двадцать шестые» были в финской армии, танковый парк которой вообще на 80% состоял из советских трофеев. В Финляндии Т-26 состояли на вооружении еще в 1960 году.

На основе машин гениального американского конструктора Кристи в Советском Союзе было создано семейство легких быстроходных колесно-гусеничных машин типа БТ, которые выпускались с 1931 по 1940 год. Первым в этой серии был БТ-2. Его боевая масса составляла 11,3 тонны, экипаж 2 человека. Особенность всех «бэтушек» заключалась в том, что они могли передвигаться как на гусеничном ходу, так и на колесах-катках. 12-цилиндровый карбюраторный двигатель в 400 л.с. позволял развивать максимальную скорость на гусеницах 52 км/ч и превышать 72 км/ч при движении на колесах.

Эти боевые машины предназначались, в соответствии с теорией глубокой наступательной операции, для совершения глубоких прорывов в составе самостоятельных механизированных соединений.

Корпус танка БТ-2 представлял собой коробку, собранную из броневых листов, соединенных между собой клепкой. Толщина лобовой и бортовой брони составляла 13 мм, клепаная круглая башня имела такое же бронирование. Стандартным вооружением БТ-2 была 37-мм пушка и 7,62-мм пулемет ДТ. Эксплуатация танка в войсках выявила множество недостатков. Капризные и ненадежные двигатели часто выходили из строя, разрушались траки гусениц, изготовленных из некачественной стали. Несмотря на все недостатки и сложности, БТ полюбились танкистам за свои превосходные динамические качества, которые они использовали в полной мере.

Выпуск БТ-2 продолжался чуть более полутора лет, а с 1933 года ему на смену пришла новая модель — БТ-5. Последний являлся, по существу, все тем же БТ-2, но с совершенно новой башней, в которой устанавливалась 45-мм пушка и пулемет. Конструкция ходовой части и бронирование остались прежними, масса танка возросла на 200 кг.

В начале Великой Отечественной войны в строю находилось 2282 единицы БТ-2 и БТ-5. К этому времени они устарели, и их действительно уже нельзя рассматривать как полноценные боевые машины. Но воевать на равных с легкими немецкими танками они вполне могли.

С 1935 года серийно выпускался танк БТ-7, имевший боевую массу 13 тонн. Конструкция его корпуса была существенно модернизирована: изменена конфигурация носовой и кормовой части, многие броневые листы соединялись сваркой. Верхний лобовой лист имел толщину 22 мм. Вместо двигателя М-5 танк получил более надежный М-17Т. С 1937 года БТ-7 получили конические башни с броней в 15 мм. Скорость БТ-7 практически не изменилась, но благодаря увеличению емкости топливных баков запас хода увеличился в 2,5 раза.

Параллельно с основной модификацией с 1936 по 1938 год было выпущено 154 артиллерийских танка БТ-7А с башней увеличенного размера, с 76-мм пушкой и тремя пулеметами.

С декабря 1939 года начался выпуск танка БТ-7М, внешне почти неотличимого от БТ-7. Основное и кардинальное отличие новой модели заключалось в наличии только что разработанного и пущенного в производство танкового дизеля В-2 мощностью 500 л.с. Скорость танка БТ-7М достигла 86 км/ч на колесах и 62 км/ч на гусеницах. Масса составила 14,6 тонны.

Танк БТ-7 был выдающимся танком своего времени, не имевшим себе равных в мире по маневренным качествам. Он стал гордостью и заслуженным символом автобронетанковых войск РККА в предвоенные годы, поскольку в наибольшей степени соответствовал представлению о танках как о главной ударной силе сухопутных войск. Поэтому непонятно, как БТ-7, выпущенный в 1940 году, оказался «устаревшей» и ограниченно боеспособной машиной, а его ровесник, немецкий T-III — чудом современной техники. Между тем именно этой причиной обосновываются высокие потери в советских танках летом 1941 года. Вот вспоминает войну генерал-полковник Драгунский: «…большинство составляли Т-26 и БТ — машины, уже давно (?) устаревшие и, как мы шутили, с «фанерной броней».

Но если сравнить характеристики танков, то невооруженным глазом видно, что, уступая «германцу» в броневой защите, БТ-7 существенно превосходил его по скорости, маневренности и мощи вооружения. Не слишком спасала положение и новая 50-мм пушка, которой к июню 1941 года было перевооружено небольшое количество немецких «троек». Ее бронебойный снаряд массой 2,06 кг при начальной скорости 685 м/с с расстояния 500 м пробивал 47-мм броню. А 1,93-кг бронебойный снаряд нашей 45-мм пушки, покидавший ствол со скоростью 760 м/с, пробивал эти же 47 мм с расстояния 1000 м (а нашим генералам все бы по воробьям стрелять!).

Таким образом, в июне 1941 года БТ-7 был в состоянии эффективно бороться с немецкими танками. Тем более что среди последних было немалое количество куда более слабых. Правда, «бэтушкам» так и не пришлось сбросить гусеницы и рвануть по европейским автострадам в глубокие прорывы, война оказалась другой. И все же факты их боевого применения в оборонительных сражениях первого периода войны дают основание утверждать, что при грамотной тактике использования и хорошей подготовке экипажа БТ-7 мог успешно противостоять всем типам немецких танков. Тем более что в распоряжении советских командиров было более 5000 машин серий БТ-7 и БТ-7М.

В «безнадежно устаревшие» попал и советский средний танк Т-28, выпуск которого прекратили в 1940 году. Танк весил 27,8 тонны, экипаж — 6 человек. Скорость хода по шоссе 45 км/ч, мощность двигателя 500 л.с. Вооружение состояло из размещенных в трех вращающихся башнях 76,2-мм пушки и четырех пулеметов. Бронирование: лоб — 30 мм, башня и борт — 20 мм. На основании опыта Зимней войны танки оборудовали броневыми экранами. Толщина лобовой брони корпуса и башни была увеличена за счет этого до 50–80 мм, а бортовой и кормовой — до 40 мм. По вооружению и бронированию танк Т-28 абсолютно превосходил все противостоящие ему немецкие машины. На вооружении состояло 504 «двадцать восьмых» (и это несколько больше, чем было у немцев T-IV).

Тяжелый пятибашенный Т-35 вообще сравнивать в немецкой армии не с чем. Танк весил 50 тонн, имел на вооружении одну 76,2 и две 45-мм пушки, а также шесть пулеметов. Бронирование — 30–40 мм (с 1937 года стали устанавливать броню увеличенной толщины и двигатель повышенной мощности — 580 л.с). Правда, выпущено их было действительно немного — 61 единица.

И вот эта, согласимся, не всегда новая бронетехника в количестве 23 тысяч единиц была объявлена непригодным для войны хламом! Но и это еще не все. Оказывается, многие из этих машин «находились к тому же в неисправном состоянии… исправные же танки старых образцов составляли не более 27%». Это сколько же металлолома числилось на балансе РККА? И как за такое вредительство не поставили к стенке все Автобронетанковое управление и Генеральный штаб в придачу.

А еще наши танки были страшно огнеопасны. Об этом свидетельствуют почти все советские маршалы и генералы. Подтверждает и Министерство обороны СССР: «Опыт первых недель войны показал, что использование в качестве горючего бензина делало танки легко воспламеняемыми; малокалиберные пушки (меньше 45 мм ничего и не было, а сколько ж надо?) были малоэффективны при борьбе с танками врага».

Совершенно потрясающее открытие в исследовании этого вопроса сделал генерал-полковник Л.М. Сандалов. Оказывается, немецкие боевые машины с карбюраторным двигателем «Майбах» заправлялись каким-то совершенно новым видом горючего! — каким, выяснить так и не удалось. Но достоверно известно, что «у нас боевые машины заправлялись бензином и при попадании снарядов мгновенно воспламенялись, а враг использовал тяжелое (?), а значит, и менее огнеопасное топливо».

Между тем на всех танках вермахта устанавливались бензиновые моторы. До конца войны немецким конструкторам так и не удалось создать пригодный к эксплуатации танковый дизель, как и конструкторам всех других стран. На самом деле в реальной боевой обстановке танки с дизелем горели ничуть не хуже бензиновых. Уже в ходе войны советская промышленность выпускала боевые машины и с карбюраторным двигателем — легкие танки Т-60 и Т-70 и созданные на их базе СУ-76 и СУ-76М.

Горели и гибли в своих машинах танкисты всех воюющих стран. Самоходная артиллерийская установка СУ-76 образца 1943 года, которая получила солдатское прозвище «сука» (водитель в ней располагался между мотором и бензобаком и при первом попадании сгорал заживо), считалась вполне приличной боевой машиной и была самой массовой советской самоходкой. Вот письмо немецкого танкиста: «…сквозь шум, вибрацию и грохот ты слышишь удар снаряда в броню. Когда они попадают в наши танки, по большей части раздается глубокий затяжной взрыв, а затем ревущий гул вспыхнувшего бензина, гул, слава богу, такой громкий, что мы не слышим вопли экипажа».

Из этого следует, что говорить о высокой пожароопасности советских танков несерьезно. И все равно, то в одних, то в других мемуарах советских полководцев обязательно наткнешься на фразу типа: «Как свечи, горели Т-26 и БТ, работавшие на бензиновых двигателях». Все-таки, наверное, советские танки горели как-то особенно. Может быть, из-за «фанерной брони»?


Лишь две машины наша историография считает новыми и достойными сравнения с танками вермахта — Т-34 и КВ. Действительно, ни у немцев, ни у любой другой армии в мире не было ничего подобного.

Т-34, созданный конструкторами М. Кошкиным, А. Морозовым и Н. Кучеренко, считается лучшим средним танком Второй мировой войны. Кошкин поставил под сомнение необходимость применения колесно-гусеничного движителя. Воспользоваться колесным ходом вне дорог не всегда представляется возможным, и на деле ни один советский танк его ни разу не использовал в боевых условиях. Зато, отказавшись от громоздких колесных редукторов, можно было использовать высвободившийся вес на увеличение толщины брони, в том числе и на дополнительную защиту ходовой части. Советские конструкторы первыми подошли к концепции основного боевого танка, сочетающего в себе качества машины прорыва, крейсерского и сопровождения пехоты.

Серийное производство Т-34 началось в 1940 году. Танк имел боевую массу 26,5 тонны, экипаж 4 человека. На нем был установлен дизель В-2, который позволял развивать скорость 54 км/ч (кстати, об огнеопасности, ввиду нехватки дизелей на Т-34 завода «Красное Сормово» устанавливался авиадвигатель М-17). Танк имел корпус, сваренный из катаных броневых листов. Толщина брони составляла 45 мм. Верхний лобовой лист располагался под углом 60 градусов, верхняя часть борта шла под углом 45 градусов. Рациональные углы наклона имела и башня.

Первоначально в танк ставили 76-мм пушку Л-11 с длиной ствола 30,5 калибра, начиная с февраля 1941 года стали устанавливать 76-мм пушку Ф-34 с длиной ствола 41 калибр. Имелось и два пулемета ДТ.

На испытаниях обстрел корпуса «тридцатьчетверки» снарядами 45-мм противотанковой пушки показал, что танк стоит на грани непоражаемости. Немецкая 37-мм пушка не пробивала броню Т-34 с любых расстояний. Между тем 76-мм снаряд советского танка поражал броню основных машин Германии на всех дистанциях прицельного огня. Короткоствольное 75-мм орудие танка T-IV, в силу весьма низкой начальной скорости снаряда, также не обеспечивало успешной борьбы с Т-34. Благодаря применению широких гусениц удельное давление на грунт танка Т-34 было меньше, чем у 9-тонного немецкого T-II, что позволяло советской машине свободно передвигаться по целине и снегу.

Таким образом, по сравнению со всеми немецкими танками летом 1941 года «тридцатьчетверка» имела лучшую подвижность, проходимость, в несколько раз больший запас хода, а также абсолютное превосходство в броне и вооружении.

Это подтвердили все танковые генералы противника. «Исключительно высокие боевые качества, — заявил начальник штаба 58-го танкового корпуса генерал Милентин, — мы ничего подобного не имели».

«Самый лучший танк в мире», — оценка генерал-фельдмаршала фон Клейста. (Что же не ловит мух гестапо? Это же «преклонение перед техникой недочеловеков».)

«Очень тревожные донесения о качестве русских танков… Превосходство материальной части наших танковых сил, имевшее место до сих пор, было отныне потеряно и теперь перешло к противнику» — это Гудериан.

«Танк Т-34 произвел сенсацию… — писал генерал Эрих Шнейдер. — Русские, создав исключительно удачный и совершенно новый тип танка, совершили большой скачок вперед в области танкостроения… Попытка создать танк по образцу русского Т-34 после его тщательной проверки немецкими конструкторами оказалась неосуществимой».

А вот вздох немецкого солдата: «Когда у противника танк лучше — это страшно».

У Т-34 были свои недостатки, например, теснота, плохая оптика и неудачное размещение смотровых приборов. Однако главная причина, по которой этот танк не смог проявить в полной мере свои выдающиеся качества летом 1941 года, — бездарное применение. Кстати, ввиду нехватки дизелей, на «несгораемые тридцатьчетверки» в 1941 году ставили бензиновый авиационный двигатель М-17, такой же, как на танках БТ.

Тяжелый KB успешно прошел испытания в войне с Финляндией и стал производиться серийно с февраля 1940 года. Танк весил около 50 т, имел экипаж 5 человек и развивал скорость 35 км/ч. Сварной корпус имел толщину брони 75 мм, толщину брони башни довели к 1941 году до 105 мм! Броня KB вообще не пробивалась ни танковыми, ни противотанковыми пушками врага. Зафиксированы случаи, когда этот танк выходил из боя, имея до 200 попаданий. Недаром генералы вермахта запрещали немецким танкистам вступать в поединки с советскими тяжелыми машинами. Для борьбы с KB немцы применяли 88-мм зенитные орудия. В период битвы под Москвой советская танковая бригада захватила несколько таких орудий с надписью: «Стрелять только по КВ». Отсутствие равноценного противника на поле боя привело к тому, что в 1942 году KB модернизировали, уменьшив толщину броневых листов ради прироста скорости.

KB-1 вооружался 76-мм пушкой и четырьмя пулеметами, а для борьбы с дотами был создан «артиллерийский танк» КВ-2 с 152-мм гаубицей.

До июня 1941 года было выпущено 1225 танков Т-34 и 636 «ворошиловых», соответственно 967 и 508 этих первоклассных машин находилось в западных военных округах. Немцы и близко ничего не могли им противопоставить (самых лучших T-III и T-IV на границе было чуть больше тысячи). Но, оказывается, их было «слишком мало»! Во всем мире нет ни одного такого танка, а в СССР их 1800, и производство поставлено на поток сразу на нескольких заводах, и все равно мало. Вот не хватало еще ровно 16 600, и только KB и Т-34. Уж тогда бы… Интересно, сколько в современной российской армии танков, принятых на вооружение в 1999 году? А в американской или немецкой? Основной танк армии США М1А2 «Абрамс», сошедший с конвейера в 1994 году, является дальнейшей модернизацией образца, созданного в 1976 году.

РККА уже и так задыхалась от такого количества бронетехники, для ее эксплуатации в армии катастрофически не хватало технического персонала и командных кадров, несмотря на то что в стране было развернуто шестнадцать (!) танковых училищ, и все они перешли на двухгодичный срок обучения. В одном Саратове находились 1, 2, 3-е танковые, два училища разместились в Ульяновске. Недоставало горючего; на подготовку механика-водителя танка выделялось всего пять ходовых часов.

Но упрямы советские маршалы: «Это количество новой техники не могло удовлетворить потребности танковых войск…» Почему же маршал Ротмистров был такой неудовлетворенный? Да все по той же причине — «противник превосходил наши войска по средним и тяжелым (?) танкам в 1,5 раза». Ну, это мы уже слышали. Между прочим, в ноябре 1942 года в наступлении под Сталинградом участвовало около 950 советских танков всех типов, под Москвой и того меньше — 800.

Кроме различных образцов танков, на вооружении Красной Армии состояло множество бронеавтомобилей, находивших в то время широкое применение. Производственной базой для их выпуска служила автомобильная промышленность. В Советском Союзе в годы индустриализации вступил в строй Горьковский автомобильный завод, что позволило начиная с 1931 года создавать бронеавтомобили различных типов: легкие, средние и тяжелые. К началу войны в строю находилось более 5000 этих машин. Наиболее распространенными были БА-10 и БА-11, вооруженные 45-мм пушкой.

Таким образом, летом 1941 года немецкий вермахт действительно был сильнейшей армией мира, что делало его очень серьезным противником. Но ни количественного, ни качественного превосходства в боевой технике по сравнению с Красной Армией он не имел. Все было совсем наоборот. Однако подготовка личного состава и эксплуатация этой техники в германской армии стояла неизмеримо выше, чем в РККА.

Такое положение было не только с танками, но и с артиллерией, и авиацией. Например, Советский Союз имел накануне войны 24 488 боевых самолетов, а Германия — 6852. Тем не менее все мы наслышаны о немецком господстве в воздухе, которое сорвало выполнение контрударов нашими механизированными корпусами. Впрочем, по вышеизложенной методике, «красная профессура» может убедительно рассказать о самолетах новейших и устаревших конструкций, какие из них надо считать, а какие не следует принимать в расчет и какой процент из них вообще не мог летать. И где-то среди этих процентов постоянно теряется главный вопрос: об использовании всей этой многочисленной техники Красной Армией, об умении ею правильно распорядиться.


СКОЛЬКО ТАНКОВ БЫЛО У СТАЛИНА?

Сталин сам объявил народу 6 ноября 1941 года, что танков у немцев все же больше; видимо, ему не докладывали. В книге маршала Г.К. Жукова «Воспоминания и размышления» мы тоже не найдем конкретной цифры; видимо, начальник советского Генерального штаба был не в курсе. Наконец, крупный знаток вопроса, главный маршал бронетанковых войск П.А. Ротмистров сообщил, что «наши танки по качеству превосходят немецкие танки… но танков у нас все же в несколько раз меньше, чем у немцев». Другой специалист, бывший начальник Оперативного управления Генштаба, генерал армии С.М. Штеменко уточнил: «…к началу войны мы еще значительно уступали противнику в численности современных танков».

Количество немецких танков известно. Поэтому складывается впечатление, что либо маршалы этой цифры не знали и считали, что у Германии около 100 тысяч танков, либо что у СССР было не более тысячи машин. И то и другое неверно, маршалы просто лукавят. Им неудобно было сказать, что Красная Армия под их руководством отступала до Волги и Кавказа, имея четырех-, пятикратное превосходство над противником.

Наконец Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС издал историю Великой Отечественной войны и закрыл вопрос на долгие годы. В этой «истории» было установлено, что в западных приграничных округах перед войной было «1800 тяжелых и средних танков… Кроме того, имелось много легких танков устаревших типов с ограниченным моторесурсом». Для множества трудов советских историков эта формулировка стала канонической.

Вновь вернемся в 1929 год, который ознаменовался многими важными историческими событиями. Вот на Западе, например, разразилась Великая депрессия, а Советский Союз в это время начал развертывать невиданную по масштабам программу военного строительства.

Товарищ Сталин объявил, что классовая борьба по мере приближения к вожделенному коммунизму обостряется, а международная обстановка характеризуется «усилением агрессивности империалистических государств и резким обострением противоречий империализма». Чем более глубокий кризис испытывает мировой капитализм, тем сильнее ему хочется на нас напасть и разрешить «все противоречия, вместе взятые, за счет СССР». А далее пошли разъяснять политруки: «Учитывая вероятность нападения на нашу Родину, партия приняла срочные меры по техническому оснащению Вооруженных сил и повышению их боевой готовности».

Надо сказать, что на первое в мире государство рабочих и крестьян все время кто-то собирался напасть, и пролетариату все время надо было вооружаться. Сколько себя помню, агрессивность империализма все возрастала и возрастала от съезда к съезду, пока коммунистическая партия стояла у руля. Напомню, что до 1933 года весь мир сотрясал невиданный экономический кризис, в Америке разорившиеся буржуи выбрасывались из окон небоскребов, в Германии еще не было настоящей армии, не верховодили нацисты, а Гитлер подумывал о самоубийстве. Страны Запада притворно и цинично сокращали и ограничивали вооружения, подписывали Вашингтонские и Лондонские соглашения и всякие конвенции. Но партию эти вражеские происки не обманули.

И не могли обмануть. Ведь кризис, экономическое ослабление Европы — самые лучшие условия для распространения «бацилл большевизма». Ленин, пять лет как умерший, но все равно «вечно живой», завещал пролетариату вооружаться и объяснил для чего: «Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстания против капиталистов, выступая даже с военной силой против эксплуататорских государств». И далее вождь объявил, что такая война «за социализм, за освобождение других народов будет законной и справедливой», — что значит юридическое образование.

Верные ученики-ленинцы, уничтожив в стране все другие партии, разгромив всяческие оппозиции, укрепив свое внутреннее положение, начали ускоренными темпами «организовывать социалистическое производство» и готовиться к новому походу. Именно для этого в стране проводится индустриализация, коллективизация и культурная революция. Ради великой цели «победивший пролетариат» получил семидневную рабочую неделю и был прикреплен к станку с 14 лет. Ради этого у крестьян отобрали землю, хлеб и паспорта и согнали в колхозы. Для этого возводились великие стройки, развивалась тяжелая индустрия, совершенствовалась топливно-энергетическая база и невиданно усиливалась эксплуатация всех слоев населения. Наряду с трудом крепостным все шире применялся рабский труд «детей ГУЛАГа».

15 июля 1929 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление «О состоянии обороны СССР», за ним последовало решение Реввоенсовета, в соответствии с которым было предусмотрено организовать производство танкеток, малого, среднего, тяжелого и мостового танков. В соответствии с этими решениями штаб РККА разработал «Систему танко-, тракторно-, авто-, броневооружения РККА». На ряде заводов были созданы танковые конструкторские бюро. Так, авиамоторный отдел завода «Большевик» был преобразован в танковый, костяк отдела составили инженеры, переведенные из Москвы. Головную роль в проектировании танков, которую ранее осуществляло Московское бюро, с конца 1929 года взял на себя ОКМО, возглавляемый Н.В. Барыковым.

В целях централизации руководства перевооружением армии в том же году было создано Управление механизации и моторизации РККА, начальником которого стал И.А. Халепский.

Радикальной экономической модернизации советской экономики очень помог и мировой кризис. Советские представители за границей скупали за валюту у американских, британских, итальянских, германских и прочих буржуев новейшие технологии и образцы вооружений: самолеты и двигатели, корабли и торпеды, пушки и системы наведения, танки и броневики. Ради того, чтобы добыть валюту, вымирала от голода Украина и распродавались сокровища Эрмитажа. За годы первой пятилетки около 95% советских предприятий получили западную помощь в виде техники, технологий и специалистов. Сотрудничество с западными фирмами и использование дешевого труда советского населения позволили заложить основу современной тяжелой промышленности. Возникшие заново целые отрасли, особенно машиностроение, стали, в первую очередь, базой для создания мощнейшего военно-промышленного комплекса и развертывания военного производства. Общий прирост производства ВПК за 1933–1937 гг. составил 286% по сравнению с общим промышленным приростом в 120%.

В начале 30-х годов на основе английских и американских образцов было разработано целое поколение советских танков всех весовых категорий. В соответствии с подоспевшей военной теорией, в основу боевого применения танков был положен принцип активных действий в наступлении, как во взаимодействии с пехотой, так и самостоятельно. Для того чтобы танки могли наносить удары по всей глубине обороны противника, необходимы были машины с более высокими боевыми характеристиками, чем МС-1.

В короткий срок были конструктивно доработаны и поставлены на серийное производство танкетка Т-27, малый плавающий танк Т-37, легкий пехотный танк Т-26, легкий быстроходный колесно-гусеничный танк БТ, средний Т-28 и тяжелый Т-35. Броня малых и легких танков была рассчитана на защиту от ружейно-пулеметного огня, а средних и тяжелых — от артиллерийского огня пушек малых калибров (противотанковой артиллерии еще не существовало в природе).

Понятно, что перевооружение армии и оснащение ее новыми видами боевой техники обусловили необходимость подготовки высококвалифицированных специалистов. Поэтому все в том же знаменательном 1929 году было создано специальное бронетанковое отделение на артиллерийском факультете Военно-технической академии им. Дзержинского. Через год, 6 мая 1930 г., при этой академии был сформирован факультет механизации и моторизации РККА, а 13 мая 1932 года в Москве организована Военная академия механизации и моторизации. 1931 год можно считать первым годом массового советского танкостроения: заводы дали 847 машин пяти типов (в 1930 году всего 170, в основном МС-1), а в 1932 году уже 3032. И это было лишь начало. В соответствии с первой программой выпуска бронетехники к концу первой пятилетки в Красной Армии должно было быть 5500 танков. В действительности за 1929–1933 годы было изготовлено 7500 боевых машин!

23 февраля 1933 года К.Е. Ворошилов в докладе «15 лет Красной Армии» с законной гордостью подвел итоги пройденному пути: «Красная Армия совершенно не имела танкового вооружения. Нельзя же было считать в самом деле танковым вооружением несколько десятков танков, притом различных марок и образцов, отбитых нами у Деникина, Врангеля, Юденича и на других фронтах у белогвардейцев и интервентов во время Гражданской войны… Эти несколько десятков танков были теми единственными образцами, на которых «просвещалась» и училась вся Красная Армия. Эти танки мы показывали на наших парадах… Все эти «Рено», «Рикардо» и другие системы, которыми мы счастливо обладали, были, конечно, не боевым оружием, а совершенно ненужным хламом». А вот теперь у Климент Ефремыча голова не болит, теперь у Красной Армии есть настоящее «боевое оружие», причем в таком количестве, что Западу и не снилось. Гитлер напал на Польшу, имея вдвое меньше танков, но это будет через шесть лет, а пока у него нет ни одного.

Поэтому «…мы можем считать задачи танкового вооружения Красной Армии разрешенными вполне удовлетворительно».

Кстати, почему всего лишь «удовлетворительно»? А потому, что в августе 1931 года кремлевские мечтатели пришли к выводу, что «ход исторического процесса» вынудит пролетарское государство «перейти к нападению» буквально в ближайшие два-три года. Промышленности была поставлена задача в 1932 году изготовить 10000 танков всех классов, а «в угрожаемый период» довести их количество в вооруженных силах до 40 000! Не потянули.


На 1 января 1933 года советские вооруженные силы имели в своем составе 2 механизированных корпуса, 5 мех-бригад, 2 отдельных танковых полка, 12 механизированных полков, 15 отдельных танковых батальонов, 69 механизированных и танкетных дивизионов. И это было только начало, процесс «вооружения пролетариата» шел в геометрической прогрессии, и не только танками. В 1934–1937 годах советская оборонная промышленность производила ежегодно 3500 самолетов, более 5000 артиллерийских орудий и 3139 танков. Наиболее многочисленными типами боевых машин Красной Армии в 30-е годы были легкие танки Т-26 и БТ.

Серийный выпуск танка Т-26 начался в 1931 году. В ходе производства он неоднократно модернизировался, всего было выпущено двадцать три модификации этой машины. Образцом послужил приобретенный комиссией Халепского английский танк «Виккерс 6-тонный», вместе с которым купили лицензию на производство; технологию разработали свою. Выпуск новой машины был организован на ленинградском заводе «Большевик», затем на заводе № 174 им. Ворошилова и Сталинградском тракторном заводе.

Подавляющее большинство Т-26 было вооружено 45-мм пушкой. С 1938 года их стали оснащать телескопическим стабилизированным прицелом, позволявшим повысить точность стрельбы на ходу. Были выпущены также модификации, вооруженные огнеметами, часть машин оснащалась зенитными пулеметами и радиостанциями. На базе Т-26 были спроектированы бронетранспортеры для перевозки пехоты и грузов, бронетягачи и мостоукладчики. Т-26 стал самым массовым предвоенным танком, он находился в производстве вплоть до 1941 года, всего было выпущено более 11 000 машин. На 22 июня 1941 года в РККА находилось 9998 танков Т-26.

Производство колесно-гусеничного танка БТ было налажено на Харьковском паровозостроительном заводе. Два образца с технологической документацией и правом производства в СССР на этот раз приобрели у американского конструктора Кристи. Этот танк характеризовался прежде всего высокой подвижностью и предназначался для глубоких рейдов по тылам противника. На нем был установлен мощный авиационный двигатель, обеспечивающий большую удельную мощность. Скорость танка БТ достигала на колесах 72 км/ч, на гусеницах — 52 км/ч. До весны 1940 г. Красной Армии было передано более 8000 таких машин. На 22 июня на вооружении стояло 7519 танков БТ.

Средний трехбашенный танк Т-28 был поставлен на производство на заводе «Красный путиловец» и выпускался серийно с 1933 года. Было изготовлено 533 машины. Танк предназначался для преодоления сильно укрепленных оборонительных полос противника и состоял на вооружении отдельных танковых бригад. На 22 июня в строю находилась 481 машина.

Тяжелый танк Т-35, прототипом которого послужил британский А1 «Индепенденс», имел наибольшую массу из всех советских танков. Его делали в Харькове небольшими партиями, и если масса опытного образца составляла 42 тонны, то к концу производства в 1939 году она возросла до 55 тонн. Вооружение танка размещалось в пяти вращающихся башнях. Тяжелые танки считались резервом Главного командования и должны были применяться для прорыва особо сильных и заблаговременно укрепленных оборонительных полос в составе тяжелых танковых бригад. Всего был выпущен 61 танк, к началу войны на вооружении состояло 59 машин.

Для начала 30-х годов характерно увлечение военных плавающими танками и танкетками. Законодателями этой моды были англичане. Чтобы не изобретать велосипед, у них и приобрели в 1932 году плавающий танк «Карден-Лойд». И вновь «порядок в танковых войсках»: с 1931 по 1939 год было произведено 7309 танкеток и плавающих танков типа Т-27, Т-37А и Т-38. К началу Великой Отечественной войны на вооружении Красной Армии состояло 5836 таких машин.

В результате невиданной милитаризации Советский Союз к концу второй пятилетки (1937) имел танковый парк более 12 000 машин. Но это была только легкая разминка. Советская историография утверждает, что только с 1938 года, создав тяжелую индустрию, мы всерьез начали укреплять свою оборону. И советская историография говорит чистую правду: подписывая пакт с Гитлером, Сталин имел уже 21 110 танков.

При этом Красная Армия с 1939 года начала перевооружение машинами нового поколения, не имеющими аналогов в мире. Учитывая опыт боев в Испании и появление противотанковой артиллерии, в августе 1938 года ЦК ВКП(б) поручил Комитету обороны СССР создать образцы танков с противоснарядным бронированием к июлю 1939 года. К их проектированию приступили в Харькове и на Кировском заводе в Ленинграде.

Харьковские «паровозостроители» создали средний танк Т-34. Одновременно группой конструкторов Кировского завода под руководством Ж.Я. Котина разработан тяжелый танк КВ. Новые танки характеризовались весьма удачным сочетанием основных боевых показателей: по огневой мощи, броневой защите и подвижности они существенно превосходили все зарубежные образцы. Средний танк Т-34 стал классическим образцом танка. Принципиально новое решение было найдено при разработке конструкции его корпуса и башни. Наряду с наличием мощной брони, детали носовой части и бортов устанавливались с большими углами наклона, что обеспечивало значительное повышение снарядостойкости. Тяжелый KB вообще «не брала» ни одна пушка. К 22 июня в войска поступили 1225 «тридцатьчетверок» и 636 «ворошиловых»:

Под руководством Н.А. Астрова в 1940 году был разработан и принят на вооружение легкий плавающий танк Т-40, и к началу войны в войска были поставлены 132 машины. А всего с 1 января 1939 по июнь 1941 года было изготовлено еще 7500 танков.

Так сколько танков было у товарища Сталина? Здесь уже простая арифметика — 25 866. Понятно, что часть из них была потеряна во время освободительных походов, в Финляндии и на Халхин-Голе, вышла из строя в процессе эксплуатации. Тем не менее на 22 июня 1941 года, по официально подтвержденным данным, в наличии имелось 22 600 танков. Кроме этого, в составе РККА было более 5000 бронеавтомобилей, в том числе 3258 средних, вооруженных 45-мм пушкой. Наивно думать, что такая армада бронетехники Сталину была нужна, чтобы проводить парады на Красной площади, несерьезно утверждать, что для укрепления обороноспособности. Само слово «оборона» применимо к танку лишь как объект прорыва. И если четыре тысячи немецких танков — инструмент агрессии, то что такое двадцать шесть тысяч советских?

Но и этого, оказывается, мало! Вот маршал Г.К Жуков, и не он один, сожалеет, что для полного укомплектования новых мехкорпусов не хватило еще 16 600 танков новых типов.

Близился час освобождения «заграничного пролетариата». СССР превратился в огромный военный лагерь, с нетерпением ожидающий, когда ж «нас в бой пошлет товарищ Сталин»?

«Единство нации укреплялось перед войной всеми возможными и невозможными средствами и было сильно, как никогда, в то время как весь мир, введенный в заблуждение чистками и репрессиями, полагал, что СССР стоит на пороге краха. Только 22 июня 1941 года, когда Гитлер напал на Россию, открылась подлинная мощь этой страны».


ПЛАНИРОВАНИЕ

В мае-июне 1940 года Германии удалось кардинально изменить стратегическую ситуацию в Европе, вывести из войны Францию и изгнать с континента британские войска. Победы вермахта, естественно, породили в Берлине эйфорию и надежды на скорое завершение войны с Англией.

Однако в ходе «мирного» наступления на Англию в июле 1940 года стало ясно, что скорого окончания войны ожидать не следует. Подготовка к операции «Морской лев» показала, что германские вооруженные силы не располагают возможностями для осуществления десантной операции на Британских островах: ни в воздухе, ни на море господство завоевать не удалось. Цена неудачно высаженного десанта была бы в политическом и военном плане чрезвычайно велика.

Великобритания тоже не могла в одиночку выиграть войну. Все, что англичанам оставалось, — это искать новых союзников и обороняться, всеми силами защищая метрополию и Египет. Основные военно-политические события постепенно смещались в бассейн Средиземного моря и в Юго-Восточную Европу. Если в июле-августе 1940 года германское командование практически не занималось планированием действий за пределами Европы, то по мере роста сомнений в осуществимости скорого вторжения в Англию и в эффективности применения против нее других средств военного воздействия периферийная стратегия приобретала все больший вес в германских планах войны против упрямых англичан. 12 августа 1940 года ОКВ отдало распоряжение подготовиться к возможной переброске танковых сил в Северную Африку для наступления на Суэцкий канал, если «операция «Морской лев» не будет проводиться в этом году».

В общем, Германии не удалось, несмотря на триумфальные успехи немецкого оружия, выполнить основную стратегическую задачу — полностью вывести из войны Англию и развязать себе руки для борьбы на других направлениях.

Германское руководство не могло не учитывать и все возрастающей помощи Англии со стороны США, которые постепенно переходили с позиции дружественного Лондону нейтралитета на позиции «невоюющего союзника» англичан. Правда, в Берлине не опасались возможности прямого военного вмешательства Соединенных Штатов в европейскую войну, но вполне сознавали важность экономической поддержки Вашингтоном военных усилий Лондона. Стремясь удержать США от дальнейшего сближения с Англией, создать благоприятные условия для действия на периферийных театрах военных действий и не допустить формирования антигитлеровской коалиции, Берлин приступил к созданию антибританского континентального блока, прямым шагом к чему стало возобновление германо-японских переговоров о союзе. Для создания угрозы Англии в Средиземноморье следовало использовать вступившую в войну в июне 1940 года Италию.

В итоге 27 сентября 1940 года Германия, Италия и Япония подписали Тройственный пакт, который должен был стать основой для создания более широкого континентального союза во главе с Германией, подчиненного задаче окончательного сокрушения Англии.

В октябре 1940 года Берлин предпринял попытки привлечь в состав этого блока Испанию и Францию, а также СССР.

Москва была обеспокоена продвижением Рейха на Балканы, заключением Тройственного пакта и германо-финским сближением и не замедлила высказать Берлину свои претензии. Это наглядно показало Гитлеру, что Сталин, оккупировавший за это время Прибалтику, Бессарабию, а также Буковину, об «освобождении» которой не было договоренности, не собирается ограничиваться ролью пассивного зрителя, а стремится активно участвовать в европейских делах. Эта позиция не соответствовала интересам Германии, но германское руководство решило все же путем переговоров выяснить возможность нового компромисса с Москвой и постараться использовать ее против Англии, не допустив русских далее в Европу.

Советско-германские переговоры ноября 1940 года показали, что СССР готов присоединиться к Тройственному пакту, но выставленные им условия были совершенно неприемлемы для Германии, поскольку требовали ее отказа от вмешательства в Финляндии и закрывали ей возможность продвижения на Ближний Восток и Балканы. Все это явно продемонстрировало, что Советский Союз не только являлся политически независимым мощным соседом Германии, но стремился проводить политику обеспечения собственных интересов в Европе. «Россия выдвинула требования, о которых раньше не было никакого разговора (Финляндия, Балканы, Мариямполь)», — законспектировал речь фюрера генерал Гальдер. Согласие Берлина на эти условия означало бы, что ему оставалась лишь возможность продолжения затяжной войны против Англии на западе Европы или в Африке при постоянном усилении Советского Союза в тылу Германии.

И хотя в Рейхе не видели пока реальной опасности в позиции СССР, но и потенциальная угроза со стороны столь мощного соседа не позволяла просто игнорировать его позицию. Даже отказ от соглашения со Сталиным и продвижение на Ближний Восток через Балканы без согласия Москвы ставили бы германские войска в уязвимое положение, так как их коммуникации проходили бы в 800-километровом коридоре вдоль советских границ.

По мере смещения центра англо-германской войны в Восточное Средиземноморье Германия расширяла свое проникновение в Юго-Восточную Европу, что в перспективе выводило ее на подступы к Ближнему Востоку. В германском руководстве имелись сторонники более решительного наступления в этом стратегическом направлении, где в случае успеха Германия смогла бы получить контроль над крупнейшими нефтяными месторождениями и полностью обезопасить Средиземное море от британского флота. Причем немцы располагали силами, которые вполне обеспечивали выполнение этой задачи, а антибританские настроения в арабском мире позволили бы Берлину иметь активную «пятую колонну» и поддержку в регионе.

Однако реализация этой стратегии требовала создания политических условий для ведения войны против Англии до конца. Причем этот вопрос был тесно связан с проблемой войны на два фронта в случае, если Лондону удастся найти себе союзника на континенте. Поэтому Гитлер считал, что «учитывая нынешнюю политическую обстановку (склонность России к вмешательству в Балканские дела), необходимо в любом случае устранить последнего противника на континенте, прежде чем удастся заняться Англией».

Таким образом затяжная война с Англией, поддерживаемой США, требовала либо сближения с СССР, либо его разгрома. Цена такого сближения, по мнению Берлина, была слишком высока. Наступление на Ближнем Востоке также было связано с позицией Советского Союза, что тоже требовало уступок. Нежелание, да и невозможность нахождения новой основы для нового советско-германского компромисса убедили германское руководство в необходимости военного решения восточной проблемы, что должно было открыть для Германии новые перспективы.

В результате приоритетным стал план «Барбаросса».

В ряду побудительных мотивов были, конечно, и идеологические соображения: антикоммунизм и идея «жизненного пространства». Гитлер считал, что территория Германии слишком мала по сравнению с другими великими державами, и это обстоятельство может привести к упадку или даже исчезновению немецкого народа. Следовательно, немцы должны завоевать себе новые земли. Обосновывая это положение, Гитлер писал в «Майн кампф»: «Если то или иное государство приобрело огромные пространства, то это вовсе не значит, что оно должно удерживать их вечно. В лучшем случае владение такими пространствами говорит лишь о силе победителя и о слабости тех, кто поддался ему. Только сила дает право на владение». А где искать эти пространства, или, вернее, у кого их отнять? «…Когда мы говорим о новым землях в Европе, мы должны в первую очередь думать о России и подвластных ей пограничных государствах». Сколько их, этих делилыциков России, несть им числа!

В стратегическом плане все эти соображения смыкались с реальной проблемой тупиковой ситуации в войне с Англией. Оказалось, что Германия не имеет возможности немедленно вывести ее из войны, и война все явственней становится затяжной. Причем в Берлине полагали, что сопротивление Англии связано с ее надеждами на вступление в войну США или СССР. Гитлер прямо говорил, что поскольку Британия не капитулирует, «она, по-видимому, заключила какое-то тайное соглашение с Россией, и поэтому необходимо разделаться с Россией в первую очередь».

Итак, в результате упорства Великобритании Германия оказалась в стратегическом тупике, а потеря темпа вела к утрате времени, наверстать которое было уже невозможно. Поскольку Рейх не мог заставить США отказаться от помощи Англии, Гитлер сделал вывод, что разгром СССР подтолкнет Лондон к уступкам и мирным переговорам. Причем эта стратегическая идея, впервые высказанная фюрером 13 июля 1940 года, в дальнейшем развивалась и уточнялась.

22 июля 1940 года Гитлер довел общие положения новой стратегии до своего генералитета: «Сталин заигрывает с Англией с целью заставить ее продолжать войну и тем самым сковать нас, чтобы иметь время захватить то, что он хочет захватить, но не сможет, если наступит мир. Он стремится к тому, чтобы Германия не стала слишком сильной. Русская проблема будет разрешена наступлением… Разбить русскую армию или, по крайней мере, занять такую территорию, чтобы можно было защитить Берлин и Силезский промышленный район от налетов русской авиации. Желательно такое продвижение в глубь России, чтобы наша авиация могла разгромить ее важнейшие центры». Декларируемые политические цели будущей войны поначалу не выходят за рамки Беловежских соглашений 1991 года — Украинское государство, федерация Прибалтийских республик, независимые от России Финляндия и Белоруссия.

Чуть позже, 31 июля 1940 года: «Надежда Англии — Россия и Америка. Если рухнет надежда на Россию, Америка тоже отпадет от Англии, так как разгром России будет иметь следствием невероятное усиление Японии в Восточной Азии. Если Россия будет разгромлена, Англия потеряет последнюю надежду. Тогда господствовать в Европе и на Балканах будет Германия. Вывод: Россия должна быть ликвидирована… Чем скорее мы разобьем Россию, тем лучше. Операция будет иметь смысл только в том случае, если мы одним стремительным ударом разгромим все государство целиком. Только захвата какой-то части территории недостаточно». Здесь фюрер несколько противоречит сам себе. В целом он идет по стопам Наполеона, который, столкнувшись с подобной проблемой, также решил, что поставить на колени Лондон можно, только взяв Москву.

Рассматривая войну с СССР как один из эпизодов войны с Англией, Гитлер и в дальнейшем развивал свою идею о важности победы на Востоке для достижения победы на Западе. 9 января 1941 года в ходе обсуждения обстановки с военным руководством фюрер вновь коснулся вопроса о надеждах Англии, стремившейся «сколотить большой континентальный блок против Германии», на помощь со стороны США и СССР. Как полагал Гитлер, «властитель России Сталин умен, он не станет открыто выступать против Германии, но необходимо считаться с тем, что в тяжелых для Германии ситуациях он будет создавать нам все большие трудности. Он хочет вступить во владение наследством обедневшей Европы, ему тоже нужны успехи, его воодушевляет «Дранх нах Вестерн». Ему тоже совершенно ясно, что после полной победы Германии положение России станет очень трудным.

Англичан поддерживает надежда на возможность вмешательства русских. Они лишь тогда откажутся от сопротивления, когда будет разгромлена эта их последняя надежда… Если же они смогут продержаться, сформировать 30— 40 дивизий, и если США и Россия окажут им помощь, тогда создастся весьма тяжелая для Германии обстановка. Этого допустить нельзя…

Поэтому теперь необходимо разгромить Россию. Тогда Англия либо сдастся, либо Германия будет продолжать борьбу против Англии при самых благоприятных условиях. Разгром России позволит также и Японии обратить все свои силы против США. А. это удержало бы последние от вступления в войну.

Особенно важен для разгрома России вопрос времени. Хотя русские вооруженные силы и глиняный колосс без головы, однако точно предвидеть их дальнейшее развитие невозможно. Поскольку Россию в любом случае необходимо разгромить, то лучше это сделать сейчас, когда русская армия лишена руководителей и плохо подготовлена… Тем не менее и сейчас нельзя недооценивать русских. Поэтому немецкое наступление должно вестись максимальными силами… Цель операции должна состоять в уничтожении русских вооруженных сил, в захвате важнейших экономических центров и разрушении остальных промышленных районов, прежде всего в районе Екатеринбурга; кроме того, необходимо овладеть районом Баку…

Гигантские пространства России таят в себе неисчислимые богатства. Германия должна экономически и политически овладеть этими пространствами, но не присоединять их к себе (впрочем, позже фюрер пересмотрел свою точку зрения). Тем самым она будет располагать всеми возможностями для ведения в будущем борьбы против континентов, тогда никто больше не сможет ее разгромить. Когда эта операция будет проведена, Европа затаит дыхание».

Теперь будущая политическая карта России виделась фюреру по-иному: Северная Россия отойдет к Финляндии, протектораты в Прибалтике, на Украине, в Белоруссии.

В беседе с Муссолини и графом Чиано 20 января 1940 года Гитлер сказал, что «общее положение на Востоке можно правильно оценить только с точки зрения положения на Западе. Нападение на Британские острова является последней целью… Самая большая угроза — огромный колосс Россия. Хотя Германия подписала с Россией весьма выгодные политические и экономические договоры, все же лучше полагаться на свои силовые средства… Раньше Россия никакой угрозы для Германии не представляла, но теперь, в век военной авиации, из России или со Средиземного моря румынский нефтяной район можно в один миг превратить в дымящиеся развалины, а он для Оси жизненно важен».

30 марта 1941 года фюрер заявил, что «ныне существует возможность разгромить Россию, имея свободный тыл. Эта возможность так скоро не появится вновь. Я был бы преступником перед немецким народом, если бы не воспользовался этим».

Высказывания Гитлера свидетельствуют, что германское руководство, принимая решение напасть на СССР, опиралось на свои собственные стратегические установки, а не из страха перед скорым советским нападением. Восточный сосед расценивался лишь как потенциальная угроза Германии в будущем. Таким образом, война против Советского Союза не была превентивной, как старались доказать позднее немцы (германская разведка и дипломатия, преуспев в дезинформации, в вопросах сбора информации выглядит гораздо бледнее: они так и не вскрыли советских планов и сил).

Скорее германское руководство стремилось претворить в жизнь сформулированный Гитлером основной закон внешней политики: «Никогда не мириться с существованием двух великих держав в Европе».

Затяжная война на Западе, постепенное усиление английской экономической блокады создавали реальную угрозу экономического краха Третьего рейха, поэтому в Берлине было решено завоевать такое «жизненное пространство», чтобы Германия, «устойчивая от блокады, сплоченная территориально и экономически независимая от ввоза стратегического сырья», была бы в состоянии выдержать длительную войну с Англией и США. То есть помимо стратегических соображений важной проблемой для Германии оставались ее экономические возможности в затягивавшейся войне.

В итоге Германия оказалась перед выбором: либо в кратчайший срок многократно усилить орудие блицкрига — вермахт и продолжать громить противников поодиночке, либо расширять военно-промышленную базу и тем самым упустить время, чем воспользовались бы противостоявшие великие державы, с объединенной экономической мощью которых Германия соперничать не могла. Сторонники концепции «глубокого» вооружения, например начальник управления военной экономики и вооружений генерал Георг Томас, исходили из того, что Германия способна выдержать длительную войну и для этого ей следует расширять внутреннюю сырьевую базу, увеличивать число военных предприятий, создавать обширные резервы сырья и вооружений. Но Гитлер предпочел «скоростное» решение проблемы. Он считал, что перевод экономики на военные рельсы потребует слишком больших жертв от населения страны, и не хотел ограничивать производства невоенной продукции и снижать жизненный уровень немцев. Сделав ставку на молниеносный разгром СССР, германское руководство надеялось добиться этого при максимальном использовании наличной экономической базы, а в дальнейшем, используя захваченные советские ресурсы, интенсивно развивать промышленность для борьбы с Англией и США.

Собственное обеспечение Германии такими видами стратегического сырья, как уголь, железная руда, нефть, медь, свинец, сера и серный колчедан, алюминий, марганцевая руда, хром, шерсть, ртуть, фосфаты, составляло в 1939 году всего около 18% (у СССР этот показатель достигал 82,5%). Добыча нефти и сырьевые запасы Германии, даже после разгрома Франции, были ограничены. Уже весной 1941 года стало ясно, что запасов горючего и каучука хватит лишь до осени, а запасы цветных металлов не покрывали даже потребления, не говоря уже о действительных потребностях. Напряженное положение складывалось с продовольствием. В целом можно определенно сказать, что экономические возможности Германии не соответствовали целям и задачам войны против Советского Союза, который обладал развитым военно-промышленным комплексом, большими преимуществами в сфере мобилизации и использования экономического потенциала страны для ведения войны и не испытывал столько проблем в обеспечении экономики необходимыми ресурсами.

Укоренению идеи «Восточного похода» в германском руководстве способствовало то, что германская разведка имела очень скудные сведения о советских вооруженных силах и оценивало Красную Армию по результатам боев советско-финской войны. В условиях переоценки собственных сил вермахта, столь быстро сокрушившего сильнейшую в Европе французскую армию, был сделан вывод о слабости советских вооруженных сил. Так, 5 декабря 1940 года Гитлер на очередном совещании заявил: «Русские уступают нам в вооружении… Наш танк T-III с 50-мм пушкой явно превосходит русский танк. Основная масса русских танков имеет плохую броню. Русский человек — неполноценен (по этому поводу предлагаю встречный тест: любой расово или классово одержимый человек — неполноценен, или умственно ограничен). Армия не имеет настоящих командиров… Весной мы будем иметь явное превосходство в командном составе, материальной части, войсках. У русских все это будет, несомненно, более низкого качества. Если по такой армии нанести мощный удар, ее разгром неминуем… Следует ожидать, что русская армия при первом же ударе германских войск потерпит еще большее поражение, чем армия Франции в 1940 году». С последним фюрер оказался прав: Советская армия в первые месяцы войны потерпела поражение еще более катастрофичное, чем французская, ну и?… Мы еще и воевать-то не начинали. «На любую вашу хитрость русские ответят непредсказуемой глупостью», — предупреждал земляков Бисмарк и не советовал соваться в Россию, но нет пророков в своем отечестве.

Вот вся развединформация, которой располагает начальник немецкого Генштаба сухопутных войск накануне войны: «Скудные данные о русских танках: уступают нашим в броне и скорости (?). Максимальное бронирование — 30 мм… Оптические приборы — очень плохие; мутные стекла, малый угол зрения». Что есть, то есть, немецкая оптика была не в пример лучше. Но сколько сюрпризов ждало генерала Гальдера, сколько нового ему предстояло узнать о русской технике!

То есть в Берлине сложилось мнение, что СССР является не только ключевым звеном в стратегии будущей победы в войне с Англией, но и довольно слабым противником, разгром которого позволил бы Германии переломить ход событий в свою пользу. Гальдер втолковывал своему коллеге, начальнику венгерского Генерального штаба: «Советская Россия все равно что оконное стекло: нужно только раз ударить кулаком, и все разлетится в куски». Мнение о том, что Россию победить даже легче, чем Францию, что Восточная кампания не несет с собой большого риска, было господствующим. И тевтоны рьяно стали готовиться к новому крестовому походу, от которого зависело само существование Рейха. (Любопытно, что каждый из диктаторов, наслушавшись истерических воплей «Хайль Гитлер!» и «Слава товарищу Сталину!», всерьез верил, что в его социалистической «казарме» и уютнее, и пайка калорийнее, и параша чище, и вертухаи лучше, чем у соседа. В случае военного столкновения, один рассчитывал на мятежи национальных меньшинств «в единой семье советских народов», другой бредил восстаниями пролетариата в тылу германской армии.)

Основная военная цель «Восточного похода» должна была заключаться в «быстром выведении из строя одного противника в войне на два фронта, чтобы можно было с полной силой обрушиться на другого противника». При разработке плана «Барбаросса» германское командование исходило из следующих предпосылок:

1. Исключительные размеры территории России делают абсолютно невозможным ее полное завоевание;

2. Для достижения победы в войне против СССР достаточно достигнуть важнейшего оперативно-стратегического рубежа; а именно линии Ленинград — Москва — Сталинград — Кавказ, что исключит для России практическую возможность оказывать вооруженное сопротивление, так как армия будет отрезана от своих важнейших баз, в первую очередь от нефти;

3. Для разрешения этой задачи необходим быстрый разгром Красной Армии, который должен быть проведен в сроки, не допускающие возможности возникновения войны на два фронта.

Разработка операции против Советского Союза началась после того, как германское командование 21–22 июля 1940 года получило соответствующий приказ, и велось параллельно в ОКХ и ОКВ. Всего было подготовлено около двенадцати вариантов плана и оперативных набросков. Одним из первых свой вариант предложил 26 июля начальник отдела иностранных армий Востока полковник Э. Кинцель, считавший, что основной удар следует наносить на Москву, после чего предлагалось нанести удар в тыл советской группировке на Украине, которая будет вынуждена действовать с перевернутым фронтом. 27 июля начальник оперативного отдела Генштаба ОКХ полковник X. Грейфенберг предложил альтернативный вариант: основная группировка из 100 дивизий нанесет главный удар на Украине, разгромит там советские войска и далее станет развивать наступление на Москву. Эти варианты не нашли поддержки.

5 августа начальник штаба 18-й армии генерал-майор Э. Маркс представил «План Фриц», согласно которому 147 германских дивизий, развернутых в двух группах армий на московском и киевском направлениях, должны были нанести главный удар на Москву, после занятия которой следовало повернуть часть сил для поддержки войск, действующих на Украине. Операция должна была завершиться выходом войск на линию Архангельск — Горький — Ростов-на-Дону.

В начале сентября первый обер-квартирмейстер Генштаба сухопутных сил вермахта генерал Ф. Паулюс получил задание на основе плана Маркса составить общий план кампании, что и было им выполнено к 29 октября 1940 года. Однако дальнейшее изучение вопроса войны с СССР привело к появлению еще нескольких вариантов. Так, 15 сентября 1940 года в оперативном отделе штаба ОКВ был подготовлен вариант подполковника Б. Лоссбера, согласно которому предусматривалось развернуть против СССР три группы армий. Две группы сосредоточивались к северу от Полесья и наносили удары в Прибалтике и Белоруссии. Центральная группа армий при достижении Смоленска должна была получить оперативную паузу и в случае необходимости помочь северной группе в наступлении на Ленинград. Южная группа армий двумя ударными группировками от Люблина и из Румынии наносила бы удары на Днепропетровск с целью окружить и уничтожить советские войска на Украине. Целью кампании оставался рубеж Архангельск — Горький — Сталинград — Ростов.

Наряду с общим планированием в Генеральном штабе сухопутных войск в ноябре-декабре проводились игры, отрабатывавшие вопросы развертывания, взаимодействия, распределения сил. Правда, изучение всех этих вопросов подтвердило прежде всего мнение, что в ходе операции на все более расширяющейся, подобно воронке, к востоку территории не хватит немецких сил, если не удастся решающим образом сломить силу русского сопротивления еще до линии Киев — Минск — Чудское озеро.

Тем не менее ставка была сделана на то, что германские войска смогут нанести решающее поражение основным силам Красной Армии в приграничной зоне до линии рек Западная Двина и Днепр, а это, возможно, приведет к краху СССР и позволит в дальнейшем избежать напряженных боев. В ходе игр германское командование пришло к выводу о необходимости действий на трех направлениях: Ленинградском, Московском и Киевском.

Цель «Восточного похода» скорректировали. Отдавая приказ о разработке плана «Барбаросса», Гитлер считал, что «операция будет иметь смысл только в том случае, если мы одним стремительным ударом разгромим все государство целиком. Только захвата какой-то части территории недостаточно». Тем самым фюрер признавал, что в любом другом случае весь поход на Восток не имеет смысла. Однако, когда 5 декабря ему был доложен итоговый стратегический вариант операции против СССР, Гитлер согласился с тем, что «наступление следует вести так далеко на восток, чтобы русская авиация не могла больше совершать налеты на территорию германского рейха и чтобы, с другой стороны, немецкая авиация могла наносить удары с воздуха против русских военно-промышленных районов».

Поэтому в директиве № 21 от 18 декабря 1940 года было указано, что «конечной целью операции является создание заградительного барьера против азиатской России по общей линии Волга — Архангельск… в случае необходимости последний индустриальный район, остающийся у русских на Урале, можно будет парализовать с помощью авиации». Гитлер надеялся и на то, что «если русские потерпят поражение в результате ряда наших ударов, то, начиная с определенного момента, как это было в Польше, из строя выйдут транспорт, связь и тому подобное и наступит полная дезорганизация».

Согласно плану, «Барбаросса» предполагалось к 15 мая 1941 года завершить подготовку к нападению на Советский Союз силами трех групп армий, действующих на Ленинградском, Московском и Киевском направлениях. Операцию надлежало провести таким образом, «чтобы уничтожить находящуюся в Западной России массу русских войск путем быстрейшего продвижения вперед ударных танковых групп и помешать отходу боеспособных войск в просторы русской территории».

Группе армий «Север» ставилась задача уничтожить находящиеся в Прибалтике советские войска и, овладев портами Балтийского моря, в том числе Ленинградом и Кронштадтом, лишить флот противника опорных пунктов. Успех на этом направлении обеспечил бы немцам морские пути для вывоза шведской руды и финского никеля и достижение контакта на сухопутном театре с союзником по войне — Финляндией. В рамках этой задачи группа «Север» наносила главный удар в направлении Двинска (Даугавпилса), выдвигая свое усиленное правое крыло как можно быстрее в район северо-восточнее Опочки с целью не допустить отхода советских войск из Прибалтики на восток и создать предпосылки для быстрого продвижения на Ленинград.

Группа армий «Центр», наступая двумя мощными фланговыми группировками, должна была раздробить силы противника в Белоруссии и концентрическими ударами подвижных сил южнее и севернее Минска овладеть районом Смоленска. В дальнейшем, во взаимодействии с группой армий «Север», уничтожить советские войска в Прибалтике и в районе Ленинграда.

Группе армий «Юг» своим усиленным левым крылом предстояло осуществить стремительный прорыв на Киев. В целом перед ней стояли задачи уничтожить войска противника в Галиции и на Западной Украине, а подвижными соединениями как можно раньше овладеть переправами через Днепр у Киева и ниже его. В дальнейшем следовало захватить богатую сельскохозяйственную Донскую область, угольные шахты и промышленные предприятия Донецкого бассейна, а также кавказскую нефть.

На севере планировалось совместно с финнами, считавшимися «предполагаемыми союзниками», продвинуться к Мурманской железной дороге и прервать эту важнейшую коммуникацию. При этом финской армии ставилась задача наступлением по обеим сторонам Ладожского озера сковать как можно больше русских войск и ликвидировать советскую военно-морскую базу на полуострове Ханко.

Германское командование понимало, что наличных сил вермахта может не хватить для успешных действий сразу на всех стратегических направлениях, и поэтому в план операции была заложена идея остановки наступления группы армий «Центр» на рубеже Днепра и переброски части ее сил на север, чтобы разгромить советские войска в Прибалтике и взять Ленинград.

Хотя все эти маневры еще больше усложняли задачу молниеносного разгрома СССР, считалось, что максимум за пять недель германские войска выйдут на линию Архангельск — Волга, что должно было обезопасить Германию с востока. Правда, в Берлине старались особенно не задумываться вопросом, приведет ли осуществление этого плана к разгрому СССР, который и в этом случае сохранил бы значительные людские ресурсы и определенную экономическую базу для продолжения войны.

Тем не менее в процессе подготовки кампании на Востоке в германском военном командовании возникли определенные опасения, которые Гальдер 28 января 1941 года зафиксировал в своем дневнике следующим образом: «Смысл кампании не ясен. Англию этим мы нисколько не затрагиваем. Наша экономическая база от этого существенно не улучшится. Нельзя недооценивать рискованность нашего положения на Западе… Если мы при этом будем скованы в России, то положение станет еще более тяжелым». Однако эти сомнения не породили в германском командовании какого-либо серьезного сопротивления решительной линии на войну с СССР.

Идея достижения победы на Западе через победу на Востоке вплоть до 22 июня 1941 года была основой стратегией Третьего рейха.

Какими же силами располагала Германия для выполнения плана «Барбаросса»?

Основу «Восточной армии» Германии составляли сухопутные войска. Для предстоящей операции из четырех имевшихся штабов групп армий было развернуто три, 8 из 13 штабов полевых армий, руководивших действиями 34 штабов армейских корпусов из 46, имевшихся в вермахте. Всего в кампании на Востоке должны были участвовать 101 пехотная, 4 легких, 4 горных, 10 моторизованных, 19 танковых, 1 кавалерийская, 9 охранных, 5 дивизий СС и одна боевая группа СС, а также 1 моторизованная бригада, 1 моторизованный полк и сводное соединение СС — всего свыше 155 расчетных дивизий, что составляло 73,5% их общего количества. Большая часть германских войск имела боевой опыт, полученный в предыдущих кампаниях. Так, из 155 дивизий в военных действиях в Европе участвовали 127, а остальные 28 дивизий были частично укомплектованы личным составом, также имевшим боевой опыт. В любом случае это были наиболее боеспособные части вермахта.

Здесь же, на Востоке, было развернуто 92,8% частей Резерва Главного командования, в том числе все дивизионы и батареи штурмовых орудий, три из четырех батальонов огнеметных танков, 11 из 14 бронепоездов, 92% пушечных, смешанных, мортирных, гаубичных дивизионов, железнодорожных батарей, установок «Карл», дивизионов и полков химических минометов и проч.

Основной ударной силой германской группировки были 11 моторизованных корпусов из 12 имевшихся в вермахте. Десять из них были в июне 1941 года объединены в четыре танковые группы. Впервые танковые группы как оперативное объединение были созданы германским командованием в период войны с Францией. Перед наступлением 10 мая 1940 года вермахт имел одну танковую группу генерала Клейста в составе 5 танковых и 3 моторизованных дивизий — всего 1200 танков. На втором этапе французской кампании были созданы три танковые группы — Клейста, Гудериана, Гота. При нападении на СССР было создано сначала три, а затем четыре танковые группы с общим количеством 3226 танков в составе семнадцати танковых дивизий. Кроме того, танковым дивизиям придавались отдельные роты 150-мм самоходных установок, а моторизованным корпусам — батальоны 47-мм противотанковых САУ (и те и другие были созданы на базе танка T-I) — всего 161 машина.

Именно эти танковые группы должны были взломать фронт советских армий к северу и к югу от Припятских болот и расчленить его на отдельные разобщенные группировки: «Ведя наступление против русской армии, не следует теснить ее перед собой. С самого начала наше наступление должно быть таким, чтобы раздробить русскую армию на отдельные группы и задушить их в мешках. Группировка наших войск должна быть такой, чтобы они смогли осуществить широкие охватывающие операции».

Кроме того, в составе 11 дивизионов и 5 батарей 75-мм штурмовых орудий StuG III насчитывалось 228 боевых машин, 18 штурмовых орудий имелось на вооружении моторизованного полка «Великая Германия», лейбштандарта СС «Адольф Гитлер» и 900-й моторизованной бригады — всего 246 штурмовых орудий на базе танка T-III. Для действий в Финляндии было выделено два танковых батальона, в которых насчитывалось 106 танков, а в составе трех батальонов огнеметных танков — 100-го, 101-го и 300-го — имелось 116 боевых машин.

Кроме того, 354 танка насчитывалось в двух выведенных с Балкан в Германию танковых дивизиях, находившихся в резерве ОКХ.

Таким образом, всего для нападения на Советский Союз германское командование выделило 4050000 человек: 3300000 было в сухопутных войсках и войсках СС, 650 тысяч — в военно-воздушных силах и около 100 тысяч — в ВМФ. Эти силы имели на вооружении 43 813 орудий и минометов, 3909 самолетов, 4209 танков и штурмовых орудий. (Всего на 1 июня 1941 года вермахт, без учета французских трофеев, имел 5639 боевых машин, в том числе 4575 боеготовых, из которых около 400 находились в Северной Африке.)

Каждая группа армий получила по одному воздушному флоту. Группу армий «Север» поддерживал 1-й воздушный флот в составе 1-го авиакорпуса, воздушного командования «Балтика» и воздушного округа «Кенигсберг». 2-й воздушный флот в составе 2-го и 8-го авиакорпусов, 1-го зенитного корпуса и воздушного округа «Позен» поддерживал группу армий «Центр». Для группы армий «Юг» был выделен 4-й воздушный флот в составе 4-го и 5-го авиакорпусов, 2-го зенитного корпуса, двух воздушных округов — «Бреслау» и «Вена» и миссии ВВС Румынии. Действия армии «Норвегия» поддерживались частью сил 5-го воздушного флота.

Из общих сил, выделенных для войны с СССР, непосредственно у советских границ к 22 июня 1941 года было развернуто 128 расчетных дивизий. Германская группировка насчитывала 3562000 человек, 37 099 орудий и минометов, 3855 танков и самоходных орудий, 3909 самолетов.

Коме того, в войне против Советского Союза планировалось активное участие, как сформулировано в директиве №-21, «предполагаемых союзников» Германии: Финляндии, Словакии, Венгрии, Румынии и Италии. Сразу оговоримся, что никто из них 22 июня 1941 года на СССР вероломно не напал.

Самыми могучими были финны и румыны. Финская армия состояла из 17,5 расчетной дивизии и насчитывала 340,6 тысячи человек, 2047 орудий и минометов, 307 самолетов и 86 танков. Основу танкового парка составляли трофейные советские Т-26 и БТ и самоходные установки, созданные самими финнами на их базе. Примерно такие же силы выставляла Румыния: в 17,5 расчетной дивизии было 358,1 тысячи человек, 3255 орудий и минометов, 423 самолета и 60 танков. На вооружении румынской армии состояли уже знакомые нам танки LT vz.35 фирмы «Шкода» и их лицензионный аналог R-2.

Венгры ввязывались в войну с Россией с большой неохотой, но все же выделили «Карпатскую группу» в составе двух моторизованных и одной кавалерийской бригад общей численностью 44,5 тысячи человек при 200 орудиях, 100 самолетах и 160 танках. Из общего количества венгерских боевых машин 65 представляли собой танкетки с 8-мм пулеметами, а остальные 95 — 8,5-тонные танки «Толди» с 13-мм броней, вооруженные 20-мм противотанковым ружьем.

Итальянские войска состояли из трех дивизий — 61,9 тысячи человек, 925 орудий, 83 самолетов, 61 танка; словацкие — 2,5 дивизии, 42,5 тысячи человек, 246 орудий, 51 самолет, 35 танков чешского производства. Кроме того, 56 самолетов и 1,6 тысячи человек выделила Хорватия.

Следовательно, силы союзников Германии перед нападением на СССР насчитывали 37,5 дивизии, в которых было 744,8 тысячи человек, 5502 орудия и миномета, 886 самолетов и 306 танков. Из них реально к нападению на Советский Союз, рука об руку с Гитлером, готовился только румынский диктатор Антонеску. Венгерское правительство вообще не было информировано о планах агрессии. С финнами немцы, не раскрывая своих карт, провели военные консультации, в ходе которых выяснилось, что Финляндия в драку не рвется и старается избежать любых конкретных обязательств. Единственное, что удалось от них добиться, — разрешения на переброску германских войск в Норвегию через финскую территорию.


Как видим, бронетанковые войска представляли собой лишь небольшую часть вооруженных сил Гитлера. 19 танковых дивизий едва составляли одну десятую от общего числа дивизий, которыми располагали Германия и ее сателлиты. Из всей массы остальных частей только 14 дивизий были моторизованными и могли не отставать от танковых группировок, наносивших удар.

Даже в приблизительном рассмотрении план «Барбаросса» представляется полнейшей авантюрой, основанной на серии спорных допущений и предположений. Во-первых, с самого начала было ясно, что разгром СССР в рамках краткосрочной молниеносной кампании нереален хотя бы в силу географических причин: огромные пространства, усугубленные качеством российских дорог. Гитлеровские генералы, так же как когда-то наполеоновские, пребывали в детской уверенности, что стоит им захватить Москву, и противник тут же запросит мира. Между тем исторический опыт показывает, что именно в этот момент русские только кончают «запрягать». Даже выход немецких войск на указанную в плане линию Архангельск — Волга не решал проблему вывода Советского Союза из войны, а планы разгрома Уральского экономического, района с помощью ударов с воздуха — это вообще из области чистой фантазии, поскольку немецкие бомбардировщики не обладали необходимым для этого радиусом действия. Затяжная война на Востоке ставила Германию в ситуацию войны на два фронта, что означало ее неизбежное поражение.

Оперативные мотивы развертывания немецких войск также сомнительны. Прежде всего оно основывалось на неочевидном предположении, что Красная Армия сохранит крайне невыгодную для нее конфигурацию и останется неподвижной. Вопрос о преодолении с боем линии Западная Двина — Днепр авторами плана даже не ставился. Состав стратегических резервов, учитывая серьезность задачи, был явно скудным. В случае невыполнения первой стратегической цели — уничтожение советских войск западнее Днепра и Двины — неизбежно возникла бы необходимость в изменении всего стратегического плана. При отсутствии резервов это неизбежно влекло за собой нежелательную стратегическую паузу или метание войск первого эшелона для последовательного решения вновь возникающих задач на других направлениях. Так, в сущности, оно и получилось.

Изначально наступление предполагалось вести примерно равными по силе группировками южнее и севернее Припятских болот в расходящихся направлениях, причем организация взаимодействия между этими группировками не предусматривалась. Действия войск по расходящимся операционным направлениям ведут к образованию больших разрывов в оперативных построениях и таят опасность возникновения кризисных моментов на флангах вторжения, требуя для их ликвидации определенного количества сил. Общий фронт вторжения, без учета северной группировки, составлял около 1500 км; выделенные силы позволяли обеспечить среднюю оперативную плотность около 8 км на дивизию. При действии на расходящихся направлениях к концу первого этапа кампании фронт растягивался до 2400 км, снижая среднюю оперативную плотность до 13 км на дивизию. При выполнении второй стратегической цели по разгрому советских группировок на флангах фронт увеличивался до 2800 км, доводя плотность построения до 16 км на дивизию, и это без учета каких-либо потерь и конфигурации линии фронта.

В конце концов, у Германии просто не было сил для разгрома Красной Армии, что превращало «Барбароссу» скорее в набор благих пожеланий, нежели план боевых действий. Если же учесть, что советский военно-промышленный комплекс был гораздо более приспособлен для снабжения армии в ходе затяжной войны необходимой техникой, то весь «Восточный поход» можно расценить только как самоубийство.

Даже когда в ходе подготовки к войне выяснилось, что Германия не располагает силами, способными нанести гарантированное поражение Советскому Союзу, германское руководство вместо поисков иного выхода из стратегического тупика верило только в силовое решение проблемы, а германские генералы были уверены в том, «что если не в материальном отношении, то в оперативном искусстве ведения войны» они смогут добиться решающего военного превосходства.

По свидетельству Гудериана: «Прошлые успехи, особенно победа на западе, одержанная в столь неожиданно короткий срок, так затуманили мозги руководителям нашего Верховного командования, что они вычеркнули из своего лексикона слово «невозможно».

Ограниченность ресурсов Германии, крайняя переоценка боеспособности вермахта и опыта западноевропейских кампаний, недооценка мощи СССР привели к тому, что план «Барбаросса» стал планом войны без резервов, без достаточных материальных запасов, планом однократной кампании. Так, для обеспечения операции вторжения запасы горюче-смазочных материалов, продовольствия и боеприпасов создавались из расчета на 20 суток активных боевых действий. Все было подчинено идее сильного первоначального удара, который, по расчетам Берлина, должен был решить исход войны самое позднее к ноябрю 1941 года.

«Вряд ли мы ошибемся, — писал генерал Эрхард Раус, — если скажем, что вся русская кампания войдет в историю как одна гигантская импровизация. Перед вторжением в Советский Союз Верховное командование немецких вооруженных сил (ОКВ) и Верховное командование армии (ОКХ) даже не попытались заглянуть в будущее. Старшие командиры вооруженных сил и военные специалисты всех отраслей прежде всего должны были детально изучить климат и местность, а также социальные, экономические, политические и военные условия на потенциальном театре военных действий или хотя бы в тех нейтральных и союзных государствах, где существуют аналогичные условия… В результате выяснилось, что они просто не понимали, с чем им предстоит столкнуться, и, похоже, смотрели на всю кампанию слишком легкомысленно».

В последний раз Гитлер изложил свое видение ситуации в письме Муссолини от 21 июня 1941 года, в котором информировал дуче, что принял решение начать войну против СССР, так как «уже нет иного пути для устранения этой опасности. Дальнейшее выжидание приведет в этом или следующем году к гибельным последствиям». Гитлер утверждал: «…Советская Россия и Англия, в равной степени, заинтересованы в распавшейся, ослабленной длительной войной Европе. Позади этих государств стоит в позе подстрекателя и выжидающего Североамериканский Союз. После ликвидации Польши в Советской России проявляется последовательное направление, которое — умно и осторожно, но неуклонно — возвращается к старой большевистской тенденции расширения Советского государства». Поскольку битва за Англию потребует использования всех германских ВВС, Германия должна быть застрахована «от внезапного нападения с Востока или даже от угрозы такого нападения… Если обстоятельства вынудят меня бросить против Англии немецкую авиацию, возникнет опасность, что Россия со своей стороны начнет оказывать нажим на юге и севере, перед которым я буду вынужден молча отступать по той причине, что не буду располагать превосходством в воздухе… Положение в самой Англии плохое, снабжение продовольствием и сырьем постоянно ухудшается. Воля к борьбе питается, в сущности говоря, двумя факторами. Эти надежды основываются исключительно на двух факторах: России и Америке. Устранить Америку у нас нет возможностей. Но исключить Россию — это в нашей власти». Признавая, что борьба будет тяжелой, фюрер не сомневался в «крупном успехе».

Как заметил генерал Г. Блюментрит, «приняв это решение, Германия проиграла войну».


Поскольку полная победа социализма в одной стране невозможна, пока существует капиталистическое окружение, участие большевиков в войне было предрешено. Гитлер еще сидел в тюрьме, когда Сталин на Пленуме ЦК ВКП(б) 19 января 1925 года, сделав вывод о неизбежности в будущем новой войны, заявил, что «в связи с этим не может не встать перед нами вопрос о нашем вмешательстве в эти дела»: «Если война начнется, то нам не придется сидеть сложа руки, — нам придётся выступить, но выступить последними. И мы выступим для того, чтобы бросить решающую гирю на чашу весов, гирю, которая могла бы перевесить». Но прежде требовалось создать мощную военно-экономическую базу, которая стала бы надежным фундаментом для войны с «капиталистическим окружением». Поэтому, выступая с отчетным докладом на XV съезде партии в декабре 1927 года, генсек вновь заявил о нарастании угрозы войны и поставил задачу: «учесть противоречия в лагере империалистов, оттянуть войну» до того момента, пока «не назреют вполне колониальные революции», либо «пока капиталисты не передерутся между собой».

Выполнение этой задачи до поры до времени требовало лавирования между великими державами, чтобы воспрепятствовать их консолидации на антисоветской основе и использовать их технические возможности для модернизации экономики. Сделав ставку на ускоренное военно-экономическое развитие СССР, советское руководство было вынуждено налаживать экономические связи со странами Запада, что требовало определенной маскировки своих намерений. В этих условиях было принято решение о снижении «революционной активности», в частности о сворачивании «боевой работы» (диверсий и подрывной деятельности) за рубежом, что было лишь дипломатической тактикой, а не отказом от идеи «мировой революции».

В 30-е годы, в связи с началом открытой борьбы ряда великих держав на пересмотр Версальско-Вашингтонской системы, международная обстановка существенно изменилась. Советское руководство в это время умело использовало официальные дипломатические каналы, нелегальные возможности Коминтерна, социальную пропаганду, идеи пацифизма, антифашизма для создания имиджа главного борца за мир. Кто громче всех кричит «Держи вора!» — общеизвестно.

Вот тезисы речи Калинина от 20 мая 1941 года: «Большевики — не пацифисты… они всегда стояли, стоят и будут стоять за справедливые, революционные, национально-освободительные войны. Пока социализм не победит во всем мире или, по крайней мере, в главнейших капиталистических странах, до тех пор неизбежны… войны. Капиталистический мир полон вопиющих мерзостей, которые могут быть уничтожены только каленым железом священной войны». Кстати и песня о «священной войне» уже написана, но время премьеры еще не настало. Чем еще обогатил сокровищницу человеческой мысли «всесоюзный староста»? Пожалуйста: «Нельзя безотчетно упиваться миром — это ведет к превращению людей в пошлых пацифистов… Если мы действительно хотим мира, то для этого мы должны из всех сил готовиться к войне».

«Миролюбивая внешняя политика СССР» являлась не более чем пропагандистской кампанией, под прикрытием которой советское руководство стремилось обеспечить наиболее благоприятные условия для военного сокрушения капитализма. Борьба за «коллективную безопасность» стала внешнеполитической тактикой Москвы, направленной на усиление веса СССР в международных делах и на недопущение консолидации великих держав без его участия. Однако события 1938 года показали, что Советский Союз не только еще далек от того, чтобы стать равноправным субъектом европейской политики, но и продолжает рассматриваться как второразрядное государство. В этих условиях только новое обострение кризиса в Европе позволяло СССР вернуться в большую политику в качестве великой державы.

Сталин считал, что он уже достаточно хорошо подготовился к тому, чтобы «вмешаться в эти дела». СССР располагал мощной экономикой, развитым ВПК и хорошо вооруженной Красной Армией. Не случайно 1 октября 1938 года на совещании пропагандистов Москвы и Ленинграда Сталин объяснил, что «бывают случаи, когда большевики сами будут нападать, если война справедливая, если обстановка подходящая, если условия благоприятствуют, сами начнут нападать. Они вовсе не против наступления, не против всякой войны. То, что мы кричим об обороне — это вуаль, вуаль. Все государства маскируются».

В ходе политического кризиса в Европе сложилось два военно-политических блока: англо-французский и итало-германский, каждый из которых оказался заинтересованным в соглашении с СССР. Со своей стороны Москва получила возможность выбирать, с кем и на каких условиях ей договариваться, и максимально использовала ситуацию, балансируя между различными военно-политическими блоками. Советское руководство в своих расчетах исходило из того, что возникновение войны в Европе, как при участии СССР в одной из противостоящих группировок, так и при сохранении им нейтралитета, открывало новые перспективы для усиления влияния Советов на континенте. Союз с одной из группировок делал бы Москву равноправным партнером со всеми вытекающими последствиями, а сохранение нейтралитета в условиях ослабления обеих воюющих сторон позволяло занять позицию арбитра, от которого зависит исход войны. Из этих расчетов и был определен советский внешнеполитический курс.

Ход англо-франко-советских переговоров показал, что Англия и Франция не готовы к равноправному партнерству с СССР. В этих условиях предложения Германии оказались более привлекательными, и 23 августа 1939 года был подписан советско-германский договор о ненападении. Таким образом Советскому Союзу удалось остаться вне европейской войны, получив при этом значительную свободу рук в Восточной Европе, более широкое пространство для маневра между воюющими группировками в собственных интересах и при этом свалить вину за срыв переговоров на Лондон и Париж! Подписывая пакт, Сталин и Молотов сами установили дату начала Второй мировой войны. События нарастали лавинообразно.

Буквально через две недели после подписания договора с Германией Сталин в беседе с руководством Коминтерна 7 сентября 1939 года так оценил обстановку в Европе: «…война идет между двумя группами капиталистических стран за передел мира, за господство над миром! Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если руками Германии будет расшатано положение богатейших капиталистических стран. Гитлер, сам этого не понимая и не желая, подрывает капиталистическую систему… Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались. Пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. Следующий момент — подталкивать другую сторону». Вот вам кратенько суть советской внешней политики в 1939–1941 годах. Понятно, что подобные, идеи не афишировались, наоборот, было сделано все, чтобы убедить мировое общественное мнение, что Советский Союз строго придерживается позиций нейтралитета и только сильно озабочен собственной безопасностью.

Начало европейской войны и наличие тайных протоколов к пакту с Германией позволило СССР приступить к ревизии своих западных границ. Москва получила возможность вернуть контроль над территориями, большая часть которых входила ранее в состав Российской империи. 17 сентября 1939 года Красная Армия вторглась в Польшу, что означало фактическое вступление Советского Союза во Вторую мировую войну.

Затем была неудача с Финляндией. Но летом 1940 года успешно оккупирована Прибалтика, а во второй половине июня довольно быстро была решена бессарабская проблема: «…в результате проявленной Советским Союзом инициативы правительство Румынии было вынуждено пойти на мирное разрешение советско-румынского конфликта и возвращение СССР Бессарабии и передачу Северной Буковины, народы которых вступили в состав СССР». Таким образом, к середине 1940 года Советский Союз смог занять и аннексировать большую часть территории Восточной Европы, которая была отнесена к сфере его интересов согласно советско-германским договоренностям, что значительно улучшило его стратегические позиции и укрепило «обороноспособность».

9 сентября 1940 года, подводя итоги на совещании ЦК ВКП(б), Сталин заявил: «Мы расширяем фронт социалистического строительства, это благоприятно для человечества, ведь счастливыми себя считают литовцы, западные белорусы, бессарабцы, которых мы избавили от гнета помещиков, капиталистов, полицейских и всякой другой сволочи». О, эти счастливые литовцы! До вышеописанных событий Германия не имела общих с Советским Союзом границ, и Гитлер не имел никакой возможности напасть, тем более «вероломно и внезапно». Сталин сам активно прорубал «дверь» в Европу, выйдя к границам Рейха на фронте от Балтики до Карпат.

Правда, в 1940 году сильно испортились отношения с Англией и Францией, так как их руководство было недовольно тем, что им не удалось использовать СССР в своих целях и русские осмелились предпочесть свои собственные интересы «общему делу» защиты западных демократий. В Лондоне и Париже в этот период рассматривали Москву в качестве союзника Берлина. Противодействуя этим настроениям, советское руководство вело осторожный внешнеполитический курс, всячески демонстрируя свой нейтралитет в европейских делах. Сталин лавировал между Германией и Англией, которая стремилась любыми способами ухудшить советско-германские отношения, чтобы отвлечь внимание Гитлера на Восток. Со своей стороны, Кремль рассматривал Германию в качестве силы, способной подорвать позиции Англии и «расшатать капиталистическую систему». Затем в подходящий момент Красная Армия разгромит Германию и освободит Европу от фашизма и от «загнивающего капитализма».

Неоднозначно развивались и советско-германские отношения. В них было и военно-экономическое сотрудничество, при котором обе стороны твердо отстаивали свои интересы, но все же находили компромисс. Случались затяжные споры по целому ряду проблем. Конечно, ни одна из сторон не забывала о вероятности военного столкновения между ними и внимательно следила за действиями партнера-противника. Взаимная подозрительность стала нарастать с лета 1940 года, когда после неожиданно быстрого разгрома Франции Германия стала гегемоном Западной Европы и освободилась от сухопутного фронта, хотя продолжение войны с Англией сковывало ее военно-морские и военно-воздушные силы. Правда, хотя победы вермахта и произвели сильное впечатление, вывести Англию из войны не удалось.

Уже летом 1940 года стало окончательно ясно, что война приняла затяжной характер, а положение Германии остается сложным. В этих условиях германское руководство попыталось создать континентальный антибританский блок с участием СССР. В Москве были заинтересованы в ослаблении руками Германии британского влияния в континентальной Европе, но вовсе не собирались отдавать ее в безраздельное господство Берлину. Наоборот, советское руководство собиралось получить от Германии новые территориально-политические уступки в Скандинавии, на Балканах и Ближнем Востоке. Но переговоры в ноябре 1940 года показали, что Берлин уже рассматривает Европу как сферу своего влияния, и новый компромисс оказался невозможным.

Таким образом, интересы Москвы и Берлина оказались совершенно противоположными. Обе стороны стремились к мировому господству, следовательно, одному из партнеров отводилась теперь подчиненная роль. Ни Гитлер, ни Сталин не могли пойти на подобную уступку.

Кроме того, СССР должен был отказаться от любых попыток проникновения в Европу. Поскольку этот континент в течение нескольких последних веков считался политическим центром мира, главным очагом технического прогресса и цивилизации, отказ от борьбы за Европу отодвигал Москву на обочину мирового развития. Второсортный статус СССР только закреплялся. И даже если бы советское руководство согласилось стать второстепенным партнером Германии, это вовсе не гарантировало бы от новых разногласий и новых претензий, что в итоге привело бы к новой схватке за передел мира, но в менее благоприятных для Советского Союза условиях. Добавим сюда еще и идеологические разногласия и поймем, что новый германо-советский союз не мог быть реализован.

С ноября 1940 года стало ясно, что теперь именно Берлин является основным препятствием советского проникновения в Европу и советско-германские отношения вступили в фазу непосредственной подготовки к войне. Формально стороны сохраняли дипломатические отношения, но вели нарастающую дипломатическую борьбу, особенно на Балканах. Военные действия на Балканах в апреле-мае 1941 года в целом были на руку Москве, поскольку подтверждали невозможность англо-германского альянса. Поэтому советское руководство всячески демонстрировало Берлину свое понимание действий Германии в Восточном Средиземноморье, так как расширение боевых действий на Ближнем Востоке могло отвлечь наиболее боеспособные части вермахта из Европы.

В этих условиях Советский Союз мог спокойно и последовательно проводить подготовку к новому «освободительному походу». В свете этой подготовки в апреле 1941 года началась нормализация советско-английских отношений. Для обеспечения тыла со стороны Дальнего Востока 13 апреля был подписан советско-японский договор о нейтралитете.

Собственно советское военное планирование боевых действий против Германии началось еще в октябре 1939 года. До июня 1941 года было разработано пять вариантов плана оперативного использования Красной Армии в войне с Германией. Документ под условным названием «Соображения об основах стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на Западе и Востоке на 1940–1941 гг.» начал разрабатываться сразу после установления советско-германской границы согласно договору от 28 сентября 1939 года. Особую интенсивность этот процесс приобрел со второй половины 1940 года, и в конце июля составление этого документа было завершено. План предполагал основные усилия сосредоточить в направлении Варшавы и Восточной Пруссии.

После дополнительной проработки к 18 сентября был подготовлен новый вариант плана, который предполагал возможность использования главных сил Красной Армии в зависимости от обстановки на Северо-Западном или Юго-Западном направлениях. Эти варианты развертывания советских войск получили соответственно наименования «северный» и «южный». Географически бассейн реки Припять почти точно посередине разделял Западный театр военных действий — отсюда два основных направления.

5 октября 1940 года этот вариант плана был доложен Сталину и Молотову. В ходе обсуждения Генштабу было поручено доработать план с учетом развертывания еще более сильной главной группировки в составе Юго-Западного фронта. В результате было предусмотрено увеличить здесь численность войск на 31% по дивизиям, на 300% по танковым бригадам и на 59% по авиаполкам. 14 октября «южный» вариант был утвержден в качестве основного.

Тем самым советские вооруженные силы получили действующий документ, на основе которого велось более детальное военное планирование.

В ноябре 1940 и январе 1941 года была проведена серия оперативно-стратегических игр на картах. Так, для отработки «северного» и «южного» вариантов соответственно 2–6 и 8–11 января 1941 года в Генеральном штабе проводились две игры. В первой разыгрывались наступательные действия Красной Армии на Северо-Западном направлении — Восточная Пруссия, а во второй — на Юго-Западном — Южная Польша, Венгрия, Румыния.

Хотя в заданиях к играм отмечалось, что «западные» напали, никаких задач, связанных.с отражением агрессии «восточными» не решалось. Стороны сразу были поставлены в известность, что войсками прикрытия «западные» отброшены к границе, а на Юго-Западном направлении — даже к линии рек Висла и Дунаец, и с этих рубежей уже шла игра. Таким образом, никаких оборонительных операций советский Генштаб не планировал, разыгрывавшиеся наступательные операции Красной Армии и должны были стать содержанием начального периода войны.

В ходе игр наступление «восточных» на территории Восточной Пруссии захлебнулось, а на юго-западе они добились значительных успехов, что привело к отказу от «северного» варианта. Главным направлением советского наступления была определена Южная Польша. Подготовленный под руководством Жукова к 10 апреля 1941 года новый вариант плана окончательно закрепил отказ от «северного» варианта и переориентировал основные усилия войск на Юго-Западное направление. Окончательный план будущей войны был готов к 15 мая 1941 года.

Анализ советских военных планов и высказываний политического руководства показывает, что решение о войне принималось не из страха перед германским нападением. Вот 20 ноября 1940 года А.А. Жданов инструктирует Ленинградский партийный актив: «… политика советского государства заключается в том, чтобы в любое время расширять, когда представится это возможным, позиции социализма. Из этой политики мы исходили за истекший год, она дала… расширение социалистических территорий Советского Союза. Такова будет наша политика и впредь…» Но в 1941 году расширять «фронт социализма» далее на Запад можно было, только сокрушив Германию, которая являлась главным препятствием и единственным западным соседом СССР.

Широко распространенное мнение о том, что Советский Союз сначала ждал нападения врага, а уже потом планировал наступление, не учитывает того, что в этом случае стратегическая инициатива фактически добровольно отдавалась бы в руки противника, а советские войска ставились бы в заведомо невыгодные условия. Тем более что сам переход от обороны к наступлению, столь простой в абстракции, является очень сложным процессом, требующим тщательной и всесторонней подготовки, которая должна бы начинаться оборудованием оборонительных рубежей на 150-километровую глубину.

Но ничего подобного не делалось, и вряд ли стоит серьезно говорить о том, что Красная Армия могла успешно обороняться на неподготовленной местности, да еще при внезапном нападении противника, которое советскими планами вообще не предусматривалось. Кроме того, неясно, зачем планировать наступательные операции, если войскам предстоит оборона. Ведь никто не может сказать, как сложится ситуация на фронте в ходе оборонительной операции, где окажутся войска и в каком они будут состоянии.

Сегодня можно без всяких теоретических рассуждений заглянуть в план от 11 марта 1941 года, на котором четко указано: «Наступление начать 12.6.». Ясно, что точный срок наступления определяется стороной, которая планирует располагать инициативой начала боевых действий. В документе от 15 мая также открыто сформулирована мысль о том, что Красная Армия должна «упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие войск». Таким образом, основная идея советского военного планирования заключалась в том, что Красная Армия под прикрытием развернутых на границе войск западных округов завершит сосредоточение на театре военных действий сил, предназначенных для войны, и перейдет во внезапное решительное наступление.

Поскольку советской разведке не удалось добыть ни одного документа, относящегося к плану «Барбаросса», запланированная Сталиным война также не являлась превентивной. Сталин не верил в германское нападение на Советский Союз и считал, что «для ведения большой войны с нами немцам, во-первых, нужна нефть, и они должны сначала завоевать ее, и, во-вторых, им необходимо ликвидировать Западный фронт, высадиться в Англии или заключить с ней мир». Отсюда делался вывод, что Гитлер двинет вермахт либо на Ближний Восток, либо на Британские острова, но ни в коем случае не пойдет на риск затяжной и безнадежной для него войны на два фронта.

Основная группировка советских войск должна была развернуться в полосе от Балтийского до Черного моря. Главные силы находились на Юго-Западном направлении и вовсе не потому, что там ожидали немецкого удара — его вовсе не ждали. Направление сосредоточения основных усилий советского командования выбиралось не в интересах стратегической оборонительной операции, которая просто не планировалась и не предусматривалась, а применительно совсем к другим способам действий. Для наступления «южный» вариант был более выгоден, поскольку пролегал на более выгодной местности, отрезал Германию от основных союзников и источников нефти, выводил советские войска во фланг и тыл противника. Тогда как главный удар на Западном направлении приводил к лобовому столкновению с основными силами германской армии и требовал прорыва укрепленных районов на очень сложной местности.

В целом видно, что в советских планах отсутствовала всякая связь действий Красной Армии с возможными действиями противника. Отсюда вырисовывается действительный сценарий начала войны: под прикрытием войск западных округов Красная Армия проводит сосредоточение и развертывание на Западном ТВД, ведя одновременно частные наступательные операции, завершение сосредоточения служит сигналом к переходу в общее наступление по всему фронту от Балтики до Карпат с нанесением главного удара по Южной Польше. Немецкие войска в советских планах обозначены термином «сосредоточивающиеся», а значит, инициатива начала войны будет исходить полностью от советской стороны, которая первой начинает и заканчивает развертывание войск на театре военных действий. Переход в наступление был привязан не к ситуации на границе, а к моменту завершения сосредоточения Красной Армии — 20-й день от начала развертывания.

Войскам ставилась задача нанести удар по германской армии, для чего следовало «первой стратегической целью действий войск Красной Армии поставить разгром главных сил немецкой армии, развертываемых южнее линии Брест — Демблин, и выход к 30-му дню операции на фронт Остроленка, река Нарев, Лович, Лодзь, Крецбург, Оппельн, Оломоуц. Последующей стратегической целью иметь: наступление из района Катовице в северном или северо-западном направлении с целью разгромить крупные силы центра и северного крыла германского фронта и овладеть территорией Южной Польши и Восточной Пруссии. Ближайшая задача — разгромить германскую армию восточнее р.Висла и на Краковском направлении, выйти на р. Нарев, Висла и овладеть районом Катовице…»

Фронты получали следующие задачи:

Северный фронт должен был обеспечить оборону Ленинграда, Мурманска, Кировской железной дороги и совместно с Балтийским флотом обеспечить полное господство в водах Финского залива.

Северо-Западный фронт, прикрывая Рижское направление, при благоприятных условиях переходил в наступление с целью овладеть районом Сувалки и нанести удар в направлении Петербург и Алленштейн.

Западный фронт, с переходом в наступление армий Юго-Западного фронта, должен был ударом левого крыла в направлении на Варшаву и Седлице разбить варшавскую группировку противника и овладеть Варшавой, затем разбить люблинско-радомскую группировку, выйти на реку Висла, а подвижными частями захватить город Радом.

Юго-Западный фронт имел ближайшими задачами: «а) концентрическим ударом армий правого крыла фронта окружить и уничтожить основную группировку противника восточнее р.Висла в районе Люблина; б) одновременно ударом с фронта Сенява, Перемышль, Лютовиска разбить силы противника на краковском и сандомирско-клецком направлениях и овладеть районом Краков, Катовице, Кельце… в) прочно оборонять госграницу с Венгрией и Румынией и быть готовым к нанесению концентрических ударов против Румынии из районов Черновицы и Кишинев…» Для решения последней задачи был вскоре выделен отдельно Южный фронт.

Таким образом, достижение ближайших стратегических целей планировалось обеспечить наступательными действиями, прежде всего войск Юго-Западного фронта, в полосе которого развертывалось более половины всех дивизий, предназначенных для действий на Западе. Для обеспечения сильного первоначального удара основные силы планировалось развернуть в восемнадцати армиях (!) первого эшелона, куда включалась большая часть подвижных соединений. В тылу у них развертывались семь армий второго стратегического эшелона, а за ними — еще три армии третьего эшелона.

Для достижения поставленных целей у советского руководства был готов достаточно серьезный инструмент — Красная Армия-«освободительница». Вооруженные силы СССР к лету 1941 года были крупнейшей армией мира. К началу войны в советских войсках насчитывалось 5774200 человек, из них: в сухопутных войсках — 4605300, в ВВС — 475700, в ВМФ — 353800, в погранвойсках — 167600, во внутренних войсках НКВД — 171900 человек.

В сухопутных войсках имелось 303 дивизии, 16 воздушно-десантных и 3 стрелковые бригады. Войска располагали 117581 орудием и минометом, 24 488 самолетами и 25784 танками. Отметим, что 7448 танков, 92 492 орудия и миномета, а также 17 745 боевых самолетов было построено за период 1939–1941 годов (это вновь о «старой» и «устаревшей» технике), в том числе 2739 машин типа МиГ-3, Як-1, ЛаГГ-3, Пе-2 и Ил-2. В первой половине 1941 года советская промышленность выпускала 100% танков и 87% боевых самолетов новейших типов, завершив переход на выпуск только этих образцов. Ежегодный прирост военной продукции в 1938–1940 гг. составил 39%, втрое превосходя прирост всей промышленной продукции в стране. С февраля 1941 года предприятия стали переводиться на режим военного времени.

Из всех перечисленных частей в пяти приграничных округах дислоцировались 174 расчетные дивизии.

Войска НКВД состояли из 14 дивизий, 18 бригад и 21 отдельного полка различного назначения, из которых в западных округах находилось 7 дивизий, 2 бригады и 11 оперативных полков внутренних войск, на базе которых в Прибалтийском, Западном и Киевском особых округах перед войной началось формирование 21-й, 22-й и 23-й мотострелковых дивизий НКВД. Кроме того, на западной границе было 8 пограничных округов, 49 погранотрядов и другие части.

Группировка советских войск первого эшелона на Западе насчитывала 3088200 человек (2718700 — в сухопутных войсках, 153600 — в войсках НКВД, 219900 — в ВМФ), 57 041 орудие и миномет, 13 924 танка, 8974 самолета. Кроме того, в авиации флотов и флотилии имелось 1769 самолетов. Данные по оснащению вооружением не включают в себя информацию по войскам НКВД, которые имели на вооружении даже гаубичные артполки.

С мая 1941 года началось сосредоточение войск второго стратегического эшелона из внутренних военных округов и Дальнего Востока. К 22 июня в западные округа уже прибыло 16 дивизий — 10 стрелковых, 4 танковых и 2 механизированные, в которых насчитывалось 201,7 тысячи человек, 2746 орудий и минометов и 1763 танка.

Роль ударных подвижных группировок Красной Армии должны были играть механизированные корпуса. План формирования первых восьми мехкорпусов Наркомат обороны утвердил 9 июня 1940 года. Первым уже к 30 июня на базе Забайкальского военного округа был сформирован 5-й механизированный корпус, остальные созданы к концу лета. Проведенные во второй половине 1940 года учения утвердили военных в мысли, что именно такие соединения должны использоваться для «глубокого потрясения фронта противника». Мехкорпуса должны были решать следующие задачи:

а) уничтожение совместно с авиацией и общевойсковыми соединениями главной группировки противника;

б) уничтожение подходящих оперативных резервов и такое потрясение оперативной глубины противника, когда создание нового фронта становится невозможным.

Советский механизированный корпус состоял из двух танковых и одной механизированной дивизий, мотоциклетного полка, корпусной артиллерии, механизированного инженерного полка, специальных частей и по штату должен был иметь 36 080 человек, 100 полевых орудий, 36 противотанковых и 36 зенитных орудий, 186 минометов, 1031 танк (из них 546 средних и тяжелых) и 268 бронеавтомобилей.

4 октября 1940 года Наркомат обороны доложил Политбюро, что формирование 8 мехкорпусов, 18 танковых и 8 механизированных дивизий в основном завершено. На создание новых корпусов было обращено 12 танковых бригад БТ, 4 бригады Т-35 и Т-28, 3 химические бригады, 2 танковых полка и танковые батальоны стрелковых дивизий. Это привело к сокращению танков непосредственной поддержки пехоты, поэтому в дополнение к имеющимся в войсках 20 танковым бригадам Т-26 было решено создать еще 32 бригады.

К 1 декабря 1940 года в Красной Армии было уже 9 мехкорпусов и 45 танковых бригад. Но и это было только начало серьезной подготовки к наступательной войне. В феврале-марте 1941 года началось формирование еще 20 механизированных корпусов, 8 марта на заседании Политбюро были утверждены их командиры. Итак, шел интенсивный процесс создания 29 соединений, каждое из которых было равно по мощи немецкой танковой группе.

Риторический вопрос: что нужнее в оборонительной войне, танки или противотанковые мины? Как раз мин у Красной Армии не было. На 1941 год заместитель начальника военных сообщений подал заявку в Главное военно-инженерное управление на 120 000 мин замедленного действия для железнодорожных войск. Заявку несколько сократили: ГВИУ смогло выдать военным железнодорожникам лишь 120 (!) Мин МЗД. Маршал Г.И. Кулик разъяснил для тех, кто на бронепоезде: «Мины — мощная штука, но это средство для слабых, для тех, кто обороняется, а мы — сильные. Нам не так мины нужны, как средства разминирования».

Механизированные корпуса должны были вводиться в бой из такого положения, «с которого наиболее легко и полно можно нанести уничтожающий удар по главной группировке противника. Такими положениями будут: а) действия конно-механизированных корпусов на флангах; б) действия в тылу противника».

Боевой порядок корпуса предусматривалось строить в три эшелона. Первый эшелон, состоящий из тяжелых танков, предназначался для подавления противотанковой обороны и уничтожения артиллерии противника. Второй эшелон составляли средние танки. Его задача заключалась в том, чтобы, двигаясь за первым эшелоном, подавлять и уничтожать станковые пулеметы и противотанковые орудия в глубине обороны. Третий эшелон, включая легкие машины, должен был вести за собой пехоту и подавлять живую силу и огневые средства пехоты противника.

К середине июня 1941 года в первом эшелоне советских войск на западе было 20 механизированных корпусов. Не все были укомплектованы по полному штату боевыми машинами, тем не менее только в них насчитывалось 10 150 танков. Мехкорпуса, как правило, подчинялись командованию округа (фронта), которое могло передавать их для проведения наступательных операций в распоряжение той или иной армии, что превращало последнюю в предусмотренную военной теорией «ударную армию».

В предвоенные годы советские вооруженные силы в ходе конфликтов и «освободительных походов» получили определенную практику и опыт боевых действий, на основе которого проходил процесс их организационного совершенствования и технического перевооружения.

Операция «Гроза» должна была начаться 12 июня 1941 года. Но сроки были перенесены из-за знаменитого перелета Гесса в Англию. Опасаясь возможного прекращения англо-германской войны, в Москве сочли необходимым повременить с нападением на Германию. Лишь получив сведения о провале миссии Гесса и убедившись в продолжении военных действий в Средиземноморье, в Кремле был решен вопрос о новом сроке завершения военных приготовлений — 15 июля.

Одновременно с разработкой военных планов началась целенаправленная переориентация советской пропаганды на воспитание населения и войск в духе наступательной войны. 13–14 мая 1940 года состоялось совещание по военной идеологии, на котором перед командирами и политруками выступил начальник Политуправления РККА Л.З. Мехлис: «…нужно воспитывать нашу Красную Армию и весь пролетариат, чтобы все знали, что всякая наша война, где бы она ни происходила, является войной прогрессивной и справедливой».

От лица армии вторил Мехлису командарм 2-го ранга К.А. Мерецков: «…можно сказать, что наша армия готовится к нападению, и это нападение нужно нам для обороны. Это совершенно правильно… Исходя из политических условий, мы должны наступать, и Правительство нам укажет, что нам нужно делать».

Вооруженный новыми установками по ведению партийно-политической работы, 25 мая пишет передовицу главный редактор «Красной Звезды» полковник Е. Болтин: «Прежде всего надо воспитывать людей в понимании того, что Красная Армия есть инструмент войны, а не инструмент мира. Надо воспитывать людей так, что будущая война с любым капиталистическим государством будет войной справедливой независимо от того, кто эту войну начал… Наш народ должен быть готов к тому, что, когда это будет выгодно, мы первыми пойдем воевать… Мы всегда будем делать так, как выгодно нашему делу».

Наконец, знаменитая речь Сталина перед выпускниками военных училищ 5 мая 1941 года: «Мы до поры, до времени проводили линию на оборону — до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны — теперь надо перейти от обороны к наступлению. Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом. От обороны перейти к военной политике наступательных действий».

Советский Союз превращался в военный лагерь. Народ и Партия были едины как никогда:

«Нас никто не собьет, нас Партия ведет».

«Идем за Партией Ленина — так совестью велено».

«За Партией идти — счастье найти».

«Набирайся силы от земли-матери, а ума — у Коммунистической партии».

Правда, были у нас одно время «троцкистско-бухаринские и иные наемники империализма, платные агенты иностранных разведок», которые пытались подорвать экономическую и военную мощь СССР и создать «благоприятную для империалистов обстановку на случай войны».

Но ныне, слава Сталину, вражеская агентура разгромлена большевиками, и тыл наш крепок.

Великого Ленина мудрое слово

Растило для битвы батыра Ежова.

Великого Сталина пламенный зов

Услышал всем сердцем, всей кровью Ежов.

«Разгром врагов народа имел огромное значение для укрепления обороноспособности СССР и был равносилен выигрышу крупного сражения» (через двадцать лет один из «разгромщиков», став генсеком, сообщит народу, что вместе с «врагами», оказывается, постреляли и самых «выдающихся» полководцев).

По всей стране зазвучало «Если завтра война…» Народ, воспитанный «мехлисами», готовился к Великому Освободительному походу, чтобы вслед за литовцами «осчастливить» поляков, чехов, немцев, французов… В общественном сознании формировалось представление о войне как об относительно безопасном и притом героическом занятии, закладывалась уверенность, что война начнется тогда, когда мы пожелаем, и закончится, когда мы этого захотим. Во всех воспоминаниях вырисовывается одна и та же картина: люди знали о скорой войне, знали, с кем придется сражаться, но при этом не ожидали «вероломного нападения», наоборот, «парни из нашего города» мечтали «добить последнего фашиста в последнем городе». И даже когда немецкая авиация начала бомбить советские города, многие из слушавших речь Молотова, уже приученные читать между строк, не верили в германское нападение — «Да это, наверное, мы сами начали войну…»

Самим начать не удалось:

Гитлеру, в силу случайного стечения обстоятельств, удалось «вероломно» упредить Красную Армию в завершении развертывания и тем самым создать благоприятные условия для захвата стратегической инициативы. С первыми ударами немецких танковых клиньев план «Гроза» прекратил свое существование.

А как красиво было все придумано! Какой, казалось, был шанс, сметая могучими ударами не успевшего развернуться врага, освободителями ворваться в Европу. Конечно, все оказалось бы не так, как мечталось в кабинетах наших стратегов, и пришлось бы умыться кровью, и вермахт сразу бы не разгромили, и война все равно оказалась бы длительной и тяжелой. Но хотя бы до Вислы и Нарева вполне могли дойти. Удар же по Румынии и нефтепромыслам немцам парировать было просто нечем. Все это не привело бы к немедленной победе, но сорвало бы германское вторжение, сохранило бы в целости военно-промышленный потенциал СССР и огромные материальные ценности, избавило бы миллионы советских людей от немецкой оккупации.

Никогда, ни до войны, ни в ходе ее Красная Армия не была так хорошо укомплектована, оснащена, вооружена и материально обеспечена, как в начале лета 1941 года. Советские вооруженные силы были крупнейшей армией мира, имевшей на вооружении целый ряд уникальных систем военной техники. В ее состав входили управления:

— 4 фронтов, 27 армий, 4 кавалерийских, 29 механизированных, 62 стрелковых, 5 воздушно-десантных корпусов;

— 198 стрелковых, 13 кавалерийских, 61 танковой, 31 моторизованной дивизии;

— 5 стрелковых, 1 танковой, 16 воздушно-десантных, 10 противотанковых артиллерийских бригад;

— 94 корпусных, 14 пушечных, 29 гаубичных артполков большой мощности резерва Главного Командования;

— 45 отдельных зенитно-артиллерийских дивизионов;

— 8 отдельных минометных батальонов;

— 3 корпусов ПВО, 9 бригад ПВО, 40 бригадных районов ПВО;

— 29 мотоциклетных полков;

— 1 отдельного танкового батальона, 8 дивизионов бронепоездов;

— 34 инженерных полков и 20 отдельных инженерных батальонов.

Военно-воздушные силы насчитывали 5 корпусов ДБА, 79 авиадивизий, 5 отдельных авиабригад, 218 боеспособных авиаполков.

Куда же подевалась эта масса войск, это огромное количество техники, эти горы боеприпасов и амуниции?

Первым, будучи ошарашен катастрофой на фронте, дал ответ на этот вопрос товарищ Сталин. 28 июня, осознав крушение всех своих планов, несостоявшийся «вождь всех народов» сказал соратникам: «…просрали».


РАЗВЕРТЫВАНИЕ

Со второй половины февраля 1941 года германское командование приступило к непосредственному развертыванию войск у границ СССР. В течение четырех месяцев на границу с Советским Союзом было переброшено 100 дивизий. До 21 мая в трех «эшелонах развертывания» на Восток прибыло 42 пехотных и 1 танковая дивизия. С 22 мая железные дороги Германии были переведены на график максимального движения, и сосредоточение войск резко ускорилось. В последний месяц перед нападением прибыло 20 пехотных, 14 танковых, 13 моторизованных и 9 охранных дивизий. В первой половине июня одновременно с завершением стратегического развертывания начался вывод войск в 30-километровую приграничную зону в исходные районы для наступления.

График развертывания предусматривал выход основных сил ударных группировок на линию границы в ночь перед нападением, чтобы они задержались здесь лишь несколько часов. Пехотные соединения начали выдвижение к границе за 12, а танковые и Моторизованные за 4 дня до нападения. Все передвижения войск осуществлялись в ночное время с соблюдением строжайших мер маскировки. В феврале-мае 1941 года на Восток были переброшены тыловые части ВВС, а до 18 июля — летные части. В течение 21 июля летные части первого эшелона заняли аэродромы западнее Вислы, а к вечеру перелетели на полевые аэродромы у границы.

Сосредотачивая у советских границ столь крупную группировку войск, германское военно-политическое руководство вело массированную дезинформацию для маскировки своих намерений. Это должно было позволить добиться внезапности нападения и, усыпив бдительность Кремля, не дать ему возможности предпринять упреждающие действия. В Берлине хорошо понимали опасность для развертываемых войск в случае перехода Красной Армии в наступление. Еще в апреле генерал Гальдер записал в дневнике, что группировка русских войск «вполне допускает быстрый переход в наступление, которое было бы для нас крайне неприятным».

Чтобы скрыть от советской разведки истинный смысл переброски огромных людских масс и боевой техники с запада на восток, германское руководство пошло на проведение беспрецедентного в истории дезинформационного маневра, использовав состояние войны с Англией. Были резко усилены приготовления к высадке на Британские острова. Для демонстрации подготовки к операции «Морской лев» были привлечены три полевые армии, а с весны до лета 1941 года немцы организовали массированное воздушное наступление на Англию. Назначались и вновь откладывались сроки вторжения, о которых широко оповещались части. Делалось все, чтобы убедить мир, что вторжение вот-вот начнется, одновременно проводилась переброска войск к границам СССР.

Кроме того, были специально разработаны и осуществлены крупные дезинформационные мероприятия, которые включали и действительно проводившиеся операции вермахта и операции только «анонсированные», но не имевшие места. Конечно, кампании в Греции и Северной Африке имели для Германии известное оперативно-стратегическое значение, но вместе с тем они служили и целям маскировки. Например, под прикрытием операции «Марита» (агрессия против Греции) германское командование перебрасывало войска из группы «А» на восток и переводило работу железнодорожного транспорта на график максимального движения. А красивейшая операция по захвату Крита была однозначно воспринята всеми, как генеральная репетиция десанта на Британские острова.

Операции, только намеченные, но не проводившиеся, преследовали лишь дезинформационные цели. Среди них числились операция «Изабелла» (захват Гибралтара), «Аттила» (оккупация Южной Франции), «Гарпун» (вторжение в Англию с территории Норвегии). По плану «Гарпун» в Норвегии действительно сосредоточивались германские войска, но не для вторжения в Англию, а для предстоящих действий в советском Заполярье. Так и оставшиеся на бумаге операции «Изабелла» и «Марита», вокруг которых было в свое время немало шума, представляли на деле чисто дезинформационные мероприятия, призванные обозначить интерес Германии к юго-восточной части Европы и отвлечь внимание от переброски немецких войск на восток. И надо сказать, что все эти усилия не пропали даром: Гитлеру на этот раз удалось обмануть «кремлевского горца».

С другой стороны, германская разведка не сумела вскрыть советского военного развертывания, она не имела понятия ни о производственной мощности советской индустрии, ни о состоянии и вооружении Красной Армии. Фельдмаршал Кейтель на допросе 17 июня 1945 года показал: «До войны имели очень скудные сведения о Советском Союзе и Красной Армии, получаемые от нашего военного атташе». Бывший сотрудник оперативного отдела Генштаба сухопутных войск Фейерабенд признал после войны: «Германская разведка почти не заметила происходившее в это время перевооружение Красной Армии. Я считал еще кавалерийскими бригадами такие соединения, которые в действительности были оснащены танками». Абвер не сумел определить военно-промышленный потенциал Советского Союза и оценить значение новых промышленных центров, созданных в Сибири и на Урале. В целом, по выражению Паулюса, «силы России представляли собой большую неизвестную величину».

Однако Гитлеру докладывали в основном те материалы, которые не противоречили его мнению, что Советский Союз — «колосс на глиняных ногах». В результате германское руководство не представляло себе всей сложности будущего похода на Восток, ожидая лишь быстрых побед. Немцы не сумели установить также численность советских войск. Так, 11 июня 1941 года германское командование исходило из наличия у будущего противника 20 армий, 40 стрелковых, 9 кавалерийских и 3 механизированных корпусов, а резерв Верховного Главнокомандования определяли в 4 дивизии, что, как мы знаем, сильно не соответствовало действительности.

Но это уже не имело для Гитлера особого значения — он принял решение: «Один удар должен сокрушить врага… Гигантский сокрушительный удар. Я не думаю о последствиях, я думаю только об этом ударе».


Развитие Красной Армии в 1939–1941 годах было фактически скрытым мобилизационным развертыванием, так как по принятой летом 1939 года системе мобилизационного развертывания количество соединений и частей в мирное время доводилось до уровня военного времени. Это упрощало процесс мобилизации, сокращало его сроки и должно было способствовать более высокой степени боеспособности отмобилизованных войск. Большая часть запланированных сил уже была сформирована или заканчивала формирование к лету 1941 года.

Так как план стратегического развертывания и замысел первых операций были рассчитаны на полное отмобилизование Красной Армии, они были тесно увязаны с мобилизационным планом, который был утвержден правительством 12 февраля 1941 года. Мобилизационное развертывание должно было привести к созданию армии военного времени численностью в 8,9 миллиона человек. Отмобилизование Красной Армии предусматривалось произвести поэшелонно в течение месяца.

Первый эшелон, в который входили 114 дивизий, укрепрайоны на новой границе, 85% войск ПВО, воздушно-десантные войска, свыше 75% ВВС и 34 артполка РГК, должен был завершить отмобилизование в течение 2–6 часов с момента объявления мобилизации.

Основная часть войск развертывалась на 10–15-е сутки, полное отмобилизование вооруженных сил предусматривалось на 15–30-е сутки. Само развертывание не предполагало никакого противодействия со стороны противника. Главной задачей советских дивизий у границы было прикрытие сосредоточения и развертывания своих войск и подготовки их к переходу в наступление.

8 марта 1941 года было принято постановление Совнаркома, согласно которому предусматривалось произвести скрытное отмобилизование 903,8 тысячи военнообязанных запаса под видом учебных сборов. Эти меры позволили к началу июня призвать 805,2 тысячи человек, что дало возможность усилить 99 стрелковых дивизий в основном западных округов: 21 дивизия была доведена до штата 14 тысяч человек, 72 дивизии — до 12 тысяч, 6 — до 11 тысяч при штате военного времени 14 483 человека.

Весной 1941 года вермахт повернул на юг, на Балканы и Средиземноморье, осуществил десантную операцию на Крите, демонстрировал интенсивную подготовку к операции «Морской лев».

Сталин решил — пора начинать «Грозу».

В апреле 1941 года началось скрытое стратегическое развертывание выделенных для войны с Германией 247 дивизий, составлявших 81,5% наличных сил РККА, которые после мобилизации насчитывали бы свыше 6 миллионов человек, около 70 тысяч орудий и минометов, свыше 15 тысяч танков и 12 тысяч самолетов.

Именно с апреля, когда немцы завоевывали Югославию и Грецию и ничем не угрожали стране победившего пролетариата, Сталин стал панически опасаться «провокаций». До этого, по свидетельству адмирала Н.Г Кузнецова, он вполне на них «поддавался», не страшась никаких «осложнений». Например, позволял сбивать немецкие самолеты, нарушавшие советское воздушное пространство. А вот 1 апреля последовала директива: «Огня не открывать, а высылать истребители для посадки противника на аэродромы».

С 12 апреля началось выдвижение к западной границе четырех армий внутренних округов (16, 19, 21, 22-й) и готовилось выдвижение еще трех (20, 24, 28-й), которые должны были закончить сосредоточение к 10 июля. Эти армии, объединявшие 77 дивизий, составляли второй стратегический эшелон. 12–16 июня Генштаб приказал штабам западных округов начать под видом учений скрытное выдвижение вторых эшелонов армий прикрытия и резервов округов, которые должны были занять к 1 июля районы сосредоточения в 20–80 км от границы. Всего в войсках первого оперативного эшелона насчитывалось 114 дивизий.

К 22 июня в западных военных округах было сосредоточено 64 истребительных, 50 бомбардировочных, 7 разведывательных и 9 штурмовых авиаполков, в которых насчитывалось 7133 самолета. Кроме того, к этому моменту на Западном ТВД имелось 4 дальнебомбардировочных корпуса и 1 дальнебомбардировочная дивизия, всего — 1339 самолетов. С 10 апреля начался переход на новую систему авиационного тыла, автономную от строевых частей. Этот процесс должен был завершиться к 1 июля.

В апреле 1941 года в западных округах были тайно сформированы пять воздушно-десантных корпусов (в оборонительной войне использовать десантников в таких массах невозможно, поэтому они и пошли вскоре под танки как обычные стрелковые части). 12 июня создано Управление воздушно-десантных войск.

Одновременно шло развертывание тыловых и госпитальных частей. 41% стационарных складов и баз Красной Армии находился в западных округах, многие из них находились в 200-километровой приграничной полосе. На этих складах были накоплены значительные запасы, позднее либо уничтоженные, либо ставшие трофеями противника.

Все эти меры проводились в обстановке строжайшей секретности и всеохватывающей дезинформационной кампании. Советским спецслужбам удалось эффективно скрыть не только наличные силы Красной Армии, но и проведение большей части военных мероприятий в мае-июне 1941 года. К примеру, из дневников Гальдера следует, что немцы так и не вскрыли наличие в Белостокском выступе мощнейшей ударной группировки генерала К.Д. Голубева.

Однако советская разведка, успешно скрыв свое развертывание и состав сил, не смогла вскрыть силы и намерения противника. В Москву поступала разнообразная, но противоречивая информация, и выводы из нее были сделаны неверные. Низкая эффективность разведки приграничных округов не позволяла командованию видеть четкую картину ситуации и делать соответствующие выводы. Часто штабы округов ничего не знали о противостоящих группировках противника, что, естественно, сказалось на ходе боевых действий в условиях стратегически внезапного нападения. Например, штаб Киевского ОВО в целом выявил сосредоточение масс противника, но не сумел определить его главную группировку и направление ударов. Еще хуже работала разведка Южного фронта. Советский Генштаб был вынужден констатировать: «Документальными данными об оперативных планах вероятных противников как по Западу, так и по Востоку Генеральный штаб не располагает».

В апреле — июне 1941 года советское руководство вело настолько осторожную внешнюю политику, что это дало ряду авторов повод говорить о политике «умиротворения Германии». Дескать, Сталин до судорог боялся Гитлера.

А с чего бы Сталину его бояться? Он обладал всей полнотой информации о силах вермахта и возможностях германской промышленности. Он имел перед собой цифры. Он знал, что советская боевая техника значительно превосходит германскую количественно и не уступает ей качественно. Он собирался напасть внезапно, в самый выгодный момент огромными силами. Он прекрасно понимал, что в случае выступления СССР против Германии неизбежно получит в союзники Англию и Соединенные Штаты Америки. Он вполне логично рассуждал, что нападение на Советский Союз — самоубийственная затея, на которую Гитлер никогда не решится. Сталину и в голову не могло прийти, что фюрер не считает его серьезным противником, так же как и «непобедимую и легендарную» Красную Армию, и собирается разгромить СССР за четыре недели.

Весьма любопытно, что 4 июня 1941 года Политбюро приняло решение о формировании к 1 июля 238-й стрелковой дивизии, «укомплектованной личным составом польской национальности и лицами, знающими польский язык, состоящими на службе Красной Армии». Сразу вспоминается «ингерманладский» стрелковый корпус, созданный Кремлем перед нападением на Финляндию. Это решение в корне противоречило тайным договоренностям с немцами о разделе Польши, а нам говорят, что Сталин боялся «спровоцировать» Гитлера. Спугнуть он его боялся! Кстати, германское руководство было озабочено аналогичной проблемой. «Мы соблюдаем во всех вопросах, касающихся России, абсолютную сдержанность… — записывал И. Геббельс 18 июня. — Мы не должны позволить сейчас спровоцировать нас».

Политическое руководство СССР не верило в возможность германского нападения и потому принимало на веру дезинформацию немецкой разведки. Советские агенты в Англии и США сообщали, что «вопрос о нападении на СССР зависит от тайной договоренности с английским правительством, поскольку вести войну на два фронта было бы чересчур опасным делом». Это совпадало с мнением Сталина, который считал, что Гитлер не решится воевать на два фронта, и который знал, что Германия не располагает ресурсами для ведения такой войны.

И германская армия, с точки зрения Вождя, ничего особенного собой не представляла. Ее победы в Европе Сталин объяснял слабостью противников, немецким нахальством и численным превосходством: «Все то новое, что внесено в оперативное искусство и тактику германской армией, не так уж сложно и теперь воспринято и изучено ее противниками, так же как не является новостью и вооружение германской армии. На почве хвастовства и самодовольства военная мысль Германии уже не идет, как прежде, вперед. Германская армия потеряла вкус к дальнейшему улучшению военной техники. Если в начале войны Германия обладала новейшей военной техникой, то сейчас… военно-техническое преимущество Германии постепенно уменьшается». Нарком обороны, маршал-самородок Тимошенко в кампаниях вермахта на Западе и вовсе не обнаружил для себя «ничего нового», ни в тактике, ни в оперативном искусстве. Тем более ничего интересного в анализе немецкой тактики не нашел начальник Генерального штаба, «гениальнейший стратег» Г.К. Жуков, начертавший на докладе с описанием французской кампании резолюцию: «Мне это не нужно».

«Бряцая оружием, гитлеровские аферисты боятся серьезной войны, — вещал Мехлис, — боятся и не пойдут на серьезную войну, на войну с серьезным противником. Ахиллесова пята германской армии — ненадежный тыл… Ахиллесова пята германской армии — отсутствие денег, отсутствие достаточного количества среднего командного состава, необходимого для большой войны». Зато: «Страна социализма одета в стальную броню и бетон. Мы не чувствуем себя слабее наших вероятных капиталистических противников и смело смотрим в будущее. Вторая империалистическая война, в которую фашистские агрессоры и их поклонники втягивают человечество, похоронит на своих обломках мир капиталистического разбоя».

Поэтому, расценивая германские мероприятия на границе как «большую игру», за которой последует новый тур переговоров, советская сторона продолжала готовиться к нападению, а не к обороне. Перед самым вражеским вторжением встревоженные военные пытались добиться выполнения планов прикрытия в полном объеме, но Сталин на это не пошел. Поэтому даже в ночь на 22 июня были приняты меры по повышению боеготовности войск, но планы прикрытия так и не были введены в действие.

С 14 по 19 июня командование приграничных округов получило указание вывести фронтовые и армейские управления на полевые командные пункты (их оборудование началось по приказу Тимошенко от 27 мая) — мероприятие, означающее, что пошли третьи сутки всеобщей мобилизации.

Полное сосредоточение и развертывание Красной Армии на Западном ТВД должно было завершиться к 15 июля 1941 года.

Таким образом, и Германия, и СССР тщательно готовились к войне, и с начала 1941 года этот процесс вступил в заключительную стадию, что делало начало советско-германской войны неизбежным именно в 1941 году, кто бы ни был ее инициатором. Напоследок один вопрос для всех противников суворовской версии: если бы Гитлер просто не напал на Советский Союз в том Июне, еще интереснее, если бы вермахт совершил бы прыжок через Ла-Манш и вторгся в Англию, что предпринял бы товарищ Сталин? Соблюл «невинность»? Продолжал бы слать поздравительные телеграммы Гитлеру за взятие Манчестера, который Ливерпуль? Приказал бы армиям, прибывшим на западную границу из Сибирского, Калининского, Северо-Кавказского и других округов грузиться в эшелоны и отправляться обратно восвояси? «Оттягивал» бы войну до 1942 года, как нас пытаются уверить?


В ночь на 22 июня германское командование завершило все подготовительные мероприятия для осуществления операции «Барбаросса». В соответствии с планом были созданы три крупные группировки, каждая из которых должна была наступать на одном из стратегических направлений.

Группа армий «Север» под командованием генерал-фельдмаршала Вильгельма фон Лееба была развернута в Восточной Пруссии на участке от Клайпеды до Голдапа на 230-километровом фронте в составе 16-й и 18-й армий и 4-й танковой группы — всего 29 дивизий, в том числе 3 танковые и 3 моторизованные.

18-я армия (генерал-полковник Георг Кюхлер) включала в себя 7 пехотных и 1 охранную дивизию. Армия должна была прорвать оборону противника и развивать наступление вдоль шоссе Тильзит — Рига и восточнее его; быстрым продвижением основных сил через Двину планировалось отрезать и уничтожить находящиеся юго-западнее Риги советские войска. В дальнейшем армия должна была развивать успех до рубежа Остров, Псков, чтобы воспрепятствовать отходу войск противника южнее Чудского озера, а затем полностью очистить территорию Эстонии от врага.

16-я армия (генерал-полковник Эрнст Буш) имела 8 пехотных и 1 охранную дивизию. Ей предстояло во взаимодействии с танковой группой вести наступление вдоль шоссе Эбенроде — Каунас и, выдвигая вперед свое правое крыло, как можно раньше выйти к берегу Двины, а затем вслед за танками — в район Опочка.

4-я танковая группа (генерал-полковник Эрих Гёпнер) имела задачу прорвать вражеские позиции между озером Вистите и шоссе Тильзит — Шауляй, развивать наступление через Двину у Двинска и ниже его по течению и создать плацдармы на правом берегу Двины. В дальнейшем группа должна была стремительным броском выйти в район северо-восточнее Опочки и отсюда, в зависимости от обстановки, наступать либо в северо-восточном, либо в северном направлениях. Эта танковая группа имела всего 631 танк в составе двух своих моторизованных корпусов. Кроме 3 танковых и 3 моторизованных дивизий, группе дополнительно были приданы 2 пехотные дивизии.

Три пехотные дивизии находились в резерве командующего группой армий.

Войска группы «Север» должен был поддерживать 1-й воздушный флот, имевший 830 самолетов, из них 203 истребителя и 271 бомбардировщик. Остальные машины — разведчики и транспортники.

Всего в распоряжении фон Лееба имелось 787,5 тысячи человек, 8348 орудий и минометов, 679 танков и штурмовых орудий.

Им противостояли войска Прибалтийского особого военного округа (Северо-Западного фронта) под командованием генерал-полковника Ф.И. Кузнецова в составе 8, 11 и 27-й армий — 25 дивизий и 1 бригада.

27-я армия (генерал-майор Н.Э. Берзарин) предназначалась для обороны побережья Балтийского моря с целью не допустить высадки десантов противника, включала в себя 22-й, 27-й стрелковые корпуса, отдельные 16-ю и 67-ю стрелковые дивизии и 3-ю стрелковую бригаду, размещавшуюся на Моонзундских островах.

8-я армия (генерал-полковник П.П. Собенников) должна была «прочно прикрывать Рижско-Псковское направление», однако штаб армии на предвоенных учениях отрабатывал удар на Тильзит. В марте на сборах комсостава рассматривались вопросы «организации прорыва укрепленной полосы, ввода в прорыв механизированного корпуса», в апреле проводилась полевая поездка на тему «Наступательная армейская операция». Кроме двух стрелковых корпусов — 10-го и 11-го, и 9-й противотанковой артиллерийской бригады, в составе армии был 12-й механизированный корпус, что значительно увеличивало ее ударную мощь. Итого: 6 стрелковых, 2 танковые, 1 механизированная дивизия. Армия участвовала в советско-финской войне, теперь ей предстояло применить свой опыт по прорыву долговременных укреплений в Восточной Пруссии.

11-й армии (генерал-лейтенант В.И. Морозов) предстояло в период сосредоточения основных сил во взаимодействии с 3-й армией Западного фронта занять сувалковский выступ, а затем нанести удар на Истербург, Алленштейн. В 11-ю армию входили 16-й, 29-й стрелковые и 3-й механизированный корпуса, войска 42-го и 46-го укрепрайонов.

Кроме того, на территории округа в Двинске размещался 5-й воздушно-десантный корпус. Штат корпуса: три воздушно-десантные бригады, артдивизион, спецчасти, 10 419 человек, 50 легких танков.

Округ имел 5 авиадивизий, 1814 самолетов — без учета авиации Балтийского флота. Всего в ПрибОВО к 22 июня было 375 863 человека, 7467 орудий и минометов, 1514 танков.

На Северо-Западном направлении вермахт имел двукратное превосходство в живой силе, но во столько же раз уступал войскам Прибалтийского округа в танках и авиации. Но немцы уже сосредоточили свои ударные группировки, а советские войска лишь в середине июня начали выдвижение к границе. В 50-километровой приграничной полосе в момент нападения находились лишь девять советских дивизий, равномерно растянутых по 300-километровому фронту. С середины июня началось выдвижение к границе войск второго эшелона армий прикрытия, но завершить этот процесс не удалось. В результате на направлении главного удара группе армий «Север» удалось добиться более благоприятного соотношения сил.


Группа армий «Центр» — наиболее мощная группировка немецких войск — занимала 550-километровый фронт от Голдапа до Влодавы. Командовал ею генерал-фельдмаршал Федор фон Бок. В группировку входили 9-я и 4-я армии, 2-я и 3-я танковые группы — всего 50 дивизий и 2 моторизованные бригады, в том числе 9 танковых, 6 моторизованных и 1 кавалерийская дивизия.

Для немецкого командования это направление было главным в операции «Барбаросса», и поэтому группа армий «Центр» была сильнейшей на всем Восточном фронте. Здесь было сосредоточено 40% всех германских дивизий, развернутых от Баренцева до Черного моря, в том числе 50% моторизованных и танковых.

Перед войсками группы стояла задача осуществить охват войск Западного особого округа, расположенных в белостокском выступе, ударами от Сувалок и Бреста на Минск окружить и уничтожить советские войска в Белоруссии, овладеть Полоцком, Витебском, Минском, Смоленском и Гомелем. Этим создавались условия для дальнейших наступательных операций на московском направлении.

Поэтому основные силы группы армий были развернуты на флангах в двух ярко выраженных ударных группировках. С юга, от Бреста, главный удар наносился силами 2-й танковой группы и 4-й армии.

4-я армия (генерал-фельдмаршал Ганс Гюнтер фон Клюге) имела в составе пяти армейских корпусов 18 пехотных, 1 кавалерийскую, 2 охранных дивизии и 2 бригады. Ей предстояло овладеть переправами через Буг на главном направлении, прорвать советскую оборону и расчистить путь на Минск танкам Гудериана. Наступая основными силами в район Слонима и севернее, армия Клюге во взаимодействии с 9-й армией должна была замкнуть внутреннее кольцо окружения и уничтожить войска противника между Белостоком и Минском. В дальнейшем ставилась задача, следуя за танковой группой и прикрывая ее южный фланг со стороны Припятских болот, овладеть переправами через Березину между Бобруйском и Борисовом и выйти к Днепру в районе Могилева.

2-я танковая группа (генерал Гейнц Гудериан) быстрым продвижением на Слуцк, Минск рассекала боевые порядки советских войск и замыкала внешнее кольцо окружения западнее белорусской столицы совместно с танковой группой Гота. На втором этапе операции Гудериан должен был выйти в район южнее Смоленска и воспрепятствовать сосредоточению вражеских сил в верхнем течении Днепра. В состав 2-й танковой группы входили 5 танковых и 3 моторизованные дивизии, в которых имелось 953 танка.

На северном фланге, в сувалковском выступе были развернуты 3-я танковая группа и части 9-й армии.

9-я армия (генерал-полковник Штраус) — 12 пехотных, 1 охранная дивизия и 1 бригада — во взаимодействии с танками прорывала оборону западнее и севернее Гродно и наступала в направлении Лида — Вильнюс. Во взаимодействии с 4-й армией ей предстояло уничтожить советские войска в образовавшемся котле, в дальнейшем выйти к Двине в районе Полоцка.

3-я танковая группа (генерал Герман Гот) состояла из 4 танковых и 3 моторизованных дивизий, в которых насчитывалось 1014 танков, почти половина из них были чешские 38(t). После окружения советских войск между Белостоком и Минском группе предстояло выйти в район Витебска и помешать сосредоточению противника в верхнем течении Двины.

Таким образом, ударные немецкие группировки, используя начертание госграницы, заняли охватывающее положение по отношению к основным силам войск Западного особого округа. Непосредственно для атаки советских войск в самом белостокском выступе выделялось только 12 пехотных дивизий, основная часть которых (8 дивизий) была развернута против левого фланга 10-й армии. В резерве у Бока была 1 пехотная дивизия.

Наступление группы армий «Центр» поддерживал 2-й воздушный флот. Всего германские войска на этом направлении насчитывали 1455900 человек, 15 161 орудие и миномет, 2156 танков и штурмовых орудий и 1712 самолетов.

На территории Белоруссии размещался Западный особый военный округ (Западный фронт) под командованием генерала армии Д.Г. Павлова, включавший в себя 3-ю, 10-ю, 4-ю, 13-ю армии и окружные соединения — всего 44 дивизии, в том числе 12 танковых, 6 механизированных, 2 кавалерийские.

3-я армия (генерал-лейтенант В.И. Кузнецов) дислоцировалась на правом фланге фронта на линии Гродно — Августов — Граево. Ей предстояло «прочно прикрыть Гродно и направление на Лиду и Волковыск» и совместно с 4-й армией «срезать» сувалковский выступ. В состав армии входили 4-й стрелковый и 11-й механизированный корпуса, части 69-го укрепрайона. В ее втором эшелоне в районе Лиды находился 21-й стрелковый корпус окружного подчинения.

Именно в полосе 3-й армии, по свидетельству Болдина, советские пограничники перед самым немецким нападением снимали колючую проволоку на границе. Интересно, для чего?

Самая мощная армия Западного фронта — 10-я (генерал-майор К.Д. Голубев) — находилась в белостокском выступе, который и в мирное время с трех сторон был окружен вражеской территорией. Для обороны выступ не годился, так как его легко можно было ликвидировать фланговыми ударами. Но зато он хорошо подходил для внезапного удара во фланг и тыл германским войскам. Поэтому белостокский выступ загодя выторговали у немцев при разделе Польши и поставили на нем «сверхударную армию».

В состав 10-й армии входили 1-й, 5-й стрелковые, 6-й кавалерийский, 6-й и 13-й механизированные корпуса, отдельная 155-я стрелковая дивизия, 7-я противотанковая бригада, 66-й укрепрайон. В одной этой армии танков было почти столько же, сколько у всей группы армий «Центр». После полного укомплектования 10-я армия должна была иметь более 250 тысяч солдат и офицеров, около 4000 орудий и минометов, 698 бронеавтомобилей и 2350 танков. Кроме основного состава, армия должна была получить дополнительно 10–12 тяжелых артполков, части НКВД и многое другое.

В армейском подчинении находилась 9-я смешанная авиационная дивизия. Обычно в советской авиадивизии имелось 200–300 самолетов. В 9-й их было 409, в том числе 176 новейших МиГ-3 и несколько десятков Пе-2 и Ил-2.

Но 22 июня эта мощнейшая группировка войск к наступлению была не готова, а обороняться не планировала и не собиралась.

На левом фланге, прикрывая брестско-минское направление, находилась 4-я армия (генерал-майор А.А. Коробков). В нее входили 28-й стрелковый и 14-й механизированный корпуса, части 62-го укрепрайона, 447-й и 455-й полки корпусной артиллерии — всего 7 дивизий, 71 349 человек, 1657 орудий и минометов, около 600 танков. Дополнительно придавался 120-й гаубичный полк РГК. В тылу армии находился резервный 47-й стрелковый корпус окружного подчинения.

Воздушное прикрытие армии обеспечивала 10-я смешанная авиадивизия, имевшая 241 самолет: 138 истребителей, 55 штурмовиков, 48 бомбардировщиков. Кроме того, для действий на брестско-барановическом направлении могли быть привлечены до 180 бомбардировщиков и 100 истребителей из авиации округа.

По мнению бывшего начальника штаба 4-й армии генерала Л.М. Сандалова, армия располагала большими силами. Если учесть, что выделенная ей полоса прикрытия границы не превышала 150 км, из которых 60 км по состоянию местности были почти непригодны для действий войск, то ничто не мешало создать прочную оборону с большой плотностью войск и техники на 1 км фронта. Но в том-то и дело, что оборону не строили и обороняться никто не собирался: «Кто решался задавать вопросы об обороне на брестском направлении, считался паникером». И не только на брестском; ни окружные, ни армейские планы прикрытия создания тыловых фронтовых и армейских линий обороны не предусматривали.

К чему же готовились войска 4-й армии? А готовились они к форсированию Буга и наступлению к Висле. В марте-апреле 1941 года штаб армии участвовал в окружной оперативной игре на картах. В ходе ее отрабатывалась фронтовая наступательная операция с территории Западной Белоруссии в направлении Белосток, Варшава. В мае проводилась армейская игра по проведению наступательной операции на Бяла-Подляску. Подготовка идет поэтапно во всех командных звеньях. 21 июня 1941 года прошло штабное учение 28-го стрелкового корпуса на тему «Наступление стрелкового корпуса с преодолением речной преграды», а на 22 июня южнее Бреста было запланировано новое учение: «Преодоление второй полосы укрепленного района». Зато отработка оборонительных мероприятий проводилась чисто символически, при этом «минных полей не ставили, траншей и ходов сообщений не создавали, а лишь обозначали ячеистую систему». Основное внимание в боевой подготовке обращалось не на отражение наступления противника, а на проведение контрнаступления.

Одновременно в полосе 4-й армии, как и по всему фронту, почти у самой границы, шло интенсивное накопление материальных запасов. Стрелковые дивизии и артполки имели по полтора боекомплекта боеприпасов, при этом на склады Брестской крепости «органы снабжения округа прислали сверх указанного еще значительное количество боеприпасов». Горючего в армии имелось более двух заправок на все машины. При этом артиллерия и танки имели ничтожно малое количество бронебойных снарядов, а стрелковые войска совершенно не имели противотанковых и противопехотных мин и средств заграждения. Так что же это за «армия прикрытия», которая не имеет даже колючей проволоки и лопат, но тренируется в форсировании рек и прорыве укрепрайонов?

Позади сил прикрытия находилась 13-я армия (генерал-лейтенант П.М. Филатов) в составе 2-го, 44-го стрелковых корпусов и 8-й противотанковой артиллерийской бригады. Эти войска должны были обеспечить с севера удар 4-й армии и «стремиться овладеть Варшавой». Для этого 13-й армии придавались формируемые на территории округа 17-й и 20-й механизированные корпуса.

Для содействия наступлению войск фронта на реках Западный Буг, Висла и Неман предназначалась Пинская военная флотилия, имевшая 7 мониторов, 16 бронекатеров, 8 канонерских лодок, 9 сторожевых кораблей, глиссеры, тральщики и собственную авиацию. Именно во взаимодействии с ней 28-й стрелковый корпус отрабатывал на учениях форсирование Буга.

Имелся в БелОВО и свой воздушно-десантный корпус, размещавшийся в Пуховичах. Его десантирование также отрабатывалось на мартовских окружных играх. Командир 3-го дальнебомбардировочного корпуса Н.С. Скрипко вспоминал, что на его соединение «возлагалась выброска воздушно-десантного корпуса в интересах фронтовой наступательной операции», которая должна была проводиться одним рейсом: «По условиям игры мы не решали и бомбардировочных задач, а прикрытие выброски десанта обеспечивалось захватом господства в воздухе». Общие силы ВВС насчитывали 9 авиадивизий, 2129 самолетов.

Таким образом, всего в подчинении округа находилось 680 000 человек, около 15 000 орудий и минометов, более 3000 танков. При этом на территорию Белоруссии непрерывным потоком продолжали прибывать войска второго эшелона и техника для вновь формируемых соединений. Так, в районе Полоцка сосредотачивались войска 22-й армии из Уральского военного округа, к 22 июня уже прибыли на место 3 стрелковые дивизии и 21-й мехкорпус из Московского округа. Их общая численность составляла 72 016 человек, 1241 орудие и миномет и 692 танка. В полосе 4-й армии на окружном полигоне юго-западнее Барановичей стояли 480 152-мм орудий для формирования десяти новых артполков РГК — они так и не дождались своих расчетов.

В итоге содержавшийся по штатам мирного времени Белорусский особый военный округ уступал противнику только в количестве личного состава, но превосходил его в танках, авиации и артиллерии. С середины июня войска округа начали выдвигаться на исходные рубежи к границе, освобождая старые места дислокации для второго эшелона. В момент германского нападения в движении находились 2-й, 47-й, 21-й, 44-й стрелковые корпуса.

Советские историки, как большой недостаток, обязательно отмечают, что в полосе наступления группы армий «Центр» в непосредственной близости от границы находились лишь 15 советских дивизий, еще 14 располагались в 50–100 км от нее. Однако стратегическую оборону строят не на границе, а в глубине своей территории, именно для того, чтобы войска успели занять рубежи и укрепрайоны, пока враг преодолевает предполье, которое должно обороняться малыми подвижными силами и инженерными заграждениями. Так что недостатком предвоенная дислокация стала тогда, когда советские дивизии, согласно предвоенным планам, оставили укрепрайоны и бросились к границе, где и были разгромлены по частям.

Главным было то обстоятельство, что застигнутая врасплох немецким нападением советская группировка не имела ни наступательной, ни оборонительной конфигурации. В то время как противник, опередив в развертывании и сконцентрировав на выгодных направлениях ударные группировки, сумел добиться на этих направлениях существенного превосходства в силах и средствах.


Группа армий «Юг» под командованием генерал-фельдмаршала Герда фон Рундштедта изготовилась к наступлению на рубеже от Люблина до устья Дуная, протяженностью 780 км. В ее состав входили 1-я танковая группа, 6-я, 17-я, 11-я немецкие, 3-я и 4-я румынские армии и венгерский корпус — всего 57 дивизий и 13 бригад. Главные силы группы — 34 дивизии — развернулись на фронте Холм — Жешув протяженностью 150 км и должны были, наступая в общем направлении на Киев, уничтожить советские соединения в Западной Украине. С выходом к Киеву планировалось захватить плацдарм и продвигать подвижные соединения вдоль правого берега Днепра, для того чтобы не допустить отхода советских войск за реку, а затем ударом с фронта и тыла уничтожить их. И здесь войска были сосредоточены в двух группировках, севернее и южнее львовского выступа, занятого основными силами Киевского особого округа. Основной удар наносила северная группировка, состоявшая из двух армий и танковой группы, в ее первом эшелоне находились 24 дивизии.

1-я танковая группа (генерал Эвальд фон Клейст) имела ближайшую задачу прорвать пограничные позиции между Рава-Русской и Ковелем и как можно быстрее выйти через Бердичев, Житомир к Днепру у Киева и ниже его. Группа включала 5 танковых, 3 моторизованных, 1 охранную дивизию и 799 танков.

6-я армия (генерал-фельдмаршал Вальтер фон Рейхенау) своими 11 пехотными дивизиями должна была содействовать прорыву на Луцком направлении и, прикрывая северный фланг группы армий со стороны Припятских болот, следовать за подвижными соединениями на Житомир.

17-й армии (генерал-полковник Иоахим фон Штюльпнагель) в составе 12 дивизий ставилась задача прорвать оборону противника к северо-западу от Львова и как можно раньше достичь рубежа Винница, Бердичев.

Южной группировке немецко-румынских войск активных наступательных задач не ставилось.

11-я немецкая армия (генерал-полковник фон Шоберт), имевшая в своем составе 7 пехотных дивизий, должна была прежде всего не допустить вторжения советских войск на жизненно важную для Германии румынскую территорию. Армии предписывалось сковать войска противника, создав у них видимость начала крупного наступления.

Румынские войска — 13 пехотных дивизий и 9 бригад — должны были взаимодействовать с немцами и оказывать помощь в организации тыла. По мнению Гитлера, германское командование не должно было питать никаких иллюзий по отношению к своим союзникам: «От румын вообще ничего нельзя ожидать. Возможно, они будут в состоянии лишь обороняться под прикрытием сильной преграды (реки), да и то только там, где противник не будет атаковать… Судьба германских соединений не может быть поставлена в зависимость от стойкости румын». Эти слова сбылись просто пророчески в ноябре 1942 года, когда румынским армиям доверили прикрывать фланги войск Паулюса.

Венгрия, по мнению фюрера, также была ненадежна. Как уже говорилось, предложение принять участие «в предприятии» она получила уже после начала боевых действий. Хотя Венгрия и выделила в конце концов для этой войны 2 механизированные и 1 кавалерийскую бригаду, «она не имеет никаких причин для выступления против России».

Резерв группы армий «Юг» составляли 2 пехотные и 1 горнострелковая дивизии.

Авиационную поддержку обеспечивал 4-й воздушный флот (800 самолетов) и ВВС Румынии (423 самолета).

Общие силы вторжения на киевском стратегическом направлении насчитывали 1508,5 тысячи человек, 16 008 орудий и минометов, 1144 танка и штурмовых орудия и 1223 самолета.

Самая мощная группировка советских войск под командованием генерал-полковника М.П. Кирпоноса — более половины выделенных для войны дивизий — в соответствии с «южным» вариантом развертывания, сосредотачивалась на Юго-Западном направлении на территории Киевского и Одесского округов (Юго-Западный и Южный фронт).

На этом направлении Красная Армия готовилась нанести главный удар. Операция Юго-Западного фронта, включавшего 5, 6, 26 и 12-ю армии, была разбита на три этапа. Первый — прикрытие. Вторым этапом было наступление для выполнения ближайшей задачи фронта на глубину 120–130 км. Начало наступления предусматривалось с утра 30-го дня мобилизации. Третьим этапом операции было «завершение выполнения ближайшей стратегической задачи фронта» на глубину до 250 км, на что отводилось 20 дней. Главный удар наносился бы силами 6-й, 12-й и 26-й армий и Конно-механизированной армией в направлении Катовице-Краковского района. Вся эта масса войск сосредоточивалась в Львовском выступе.

Всего на территории Киевского ОВО размещалось 59 дивизий, из них 16 танковых, 8 механизированных, 2 кавалерийские.

5-я армия (генерал-майор М.И. Потапов), являясь правофланговой, занимала 170-километровую полосу от Влодавы до Крыстынополя протяженностью 176 км и включала 15-й, 27-й стрелковые, 22-й механизированный корпуса, 1-ю противотанковую артбригаду, 331-й гаубичный полк РГК, войска 2-го и 9-го укрепрайонов. Армии предстояло форсировать Буг, разбить противостоящего противника и к исходу третьего дня наступления захватить Люблин, а на десятый день выйти к Висле. Во втором эшелоне в полосе армии находились окружные соединения — 31-й, 36-й стрелковые и 9-й механизированный корпуса. Прикрытие с воздуха осуществляли две авиационные дивизии.

Львовское направление на участке от Крыстынополя до Радымно прикрывала 6-я армия (генерал-лейтенант И.А. Музыченко) в составе 6-го стрелкового, 4-го механизированного корпусов, 3-й кавалерийской дивизии, 4-го и 6-го укрепрайонов. Во втором эшелоне в районе Броды дислоцировался 15-й механизированный корпус, сюда же из глубины выдвигался 37-й стрелковый корпус. Армии были подчинены две авиадивизии и зенитный артполк. Войскам 6-й армии предписывалось «ударом на Тарнгруд прорвать фронт противника, пропустить в прорыв Конно-механизированную армию» и на десятый день операции выйти к реке Висла.

26-я армия (генерал-лейтенант Ф.Е. Костенко) должна была форсировать реку Сан и вести наступление в общем направлении на Жешув. В армию, занимавшую узкий участок фронта от Радымно до Творильне, входили 8-й стрелковый, 8-й механизированный корпуса, войска 8-го укрепрайона. Буквально за десять дней до начала войны в мех-корпусе побывал начальник Автобронетанкового управления Красной Армии генерал-лейтенант Я.Н. Федоренко. Командир корпуса попросил у него разрешения провести учение на новых боевых машинах, чтобы механики-водители могли попрактиковаться в вождении. Но Федоренко не разрешил и «намекнул, что в ближайшем будущем могут возникнуть условия, когда практики у всех будет с избытком. Для этого и надо приберечь моторесурс».

12-й армии (генерал-майор П.Г. Понеделин) предстояло наносить удар в направлении на Кросно, Тарнув через Карпаты, и потому она — горнострелковая. В составе армии 13-й и 17-й горнострелковые и 16-й механизированный корпуса, 10-й и 11-й укрепрайоны, 4 отдельных артполка и одна артбригада. Во втором эшелоне находился 49-й стрелковый корпус. В полосе этой армии пограничники уже в начале июня оставили госграницу и ушли в тыл, передав охрану рубежа реки Прут стрелковым частям. Генерал-майор А.А. Свиридов, сообщает, что когда его разведывательный батальон 164-й стрелковой дивизии занял погранзаставу, то нашел оставленную прежними хозяевами старую овчарку и сломанный пулемет «максим»(!). Так что бойцы НКВД знают, что война уже начинается и она все спишет. Знает это и лихой комбат Свиридов и командир его кавалерийского эскадрона, который в мирное время просит своего начальника послать разведку на румынскую территорию. Между прочим, в разведывательном стрелковом батальоне имелась рота из 16 плавающих танков и рота пушечных бронеавтомобилей.

Резервы округа составляли 19-й, 24-й механизированные, 37-й, 55-й стрелковые корпуса, 14-я кавалерийская дивизия и 2 воздушно-десантных корпуса. Кроме корпусов, в Киевском ОВО имелось 5 артиллерийских противотанковых бригад, 22 корпусных артполка, 3 пушечных полка РГК, 5 гаубичных артполков большой мощности, 5 гаубичных полков РГК, 4 отдельных дивизиона РГК особой мощности, 8 отдельных зенитных артиллерийских дивизионов. Полевое управление Юго-Западного фронта 21 июня, еще до получения Директивы Тимошенко и Жукова о повышении боевой готовности, заняло командный пункт в Тернополе «для руководства войсками, находившимися на пороге суровых испытаний».

Итак, 34 дивизиям северной германской группировки противостояли 59 дивизий Киевского округа, а 5 танковым и 4 моторизованным дивизиям Клейста — 16 танковых и 9 механизированных. Разница очевидная и разительная, особенно если учесть, что немцы при этом были наступающей стороной. Историкам из Института марксизма-ленинизма пришлось напрячь всю свою фантазию, чтобы как-то объяснить нестыковку между огромной потенциальной мощью советских войск и ничтожностью достигнутых ими результатов. Оказывается, «удельный вес новых танков составлял 24,4%. Пять механизированных корпусов новой боевой материальной части не получили и практически не были боеспособны (?)». Вот ведь интересно: там, где новую технику получили — то «не успели ее освоить», там, где не получили — небоеспособны. В округе почти 9000 танков, а воевать генералу Кирпоносу нечем!

«Авиация располагала 28% новых самолетов». А сколько надо этих самых процентов, неужели все 100%? Есть ли на свете армия, у которой вся техника только новая и новейшая, прослужившая не более двух лет? Может ли вообще быть такая армия? Конечно, таких армий в реальной жизни не бывает. Перевооружение войск — это процесс бесконечный и совсем непохожий на смену постельного белья. Нельзя увезти одним эшелоном 20000 «устаревших» танков и самолетов на разделку, а другим — подать столько же новых.

Войска Южного фронта, образованного согласно постановлению Политбюро 21 июня 1941 года под командованием генерала И.В. Тюленева — всего 21 дивизия, в том числе 4 танковых, 2 механизированных, 3 кавалерийские, — получили задачу прикрывать границы с Венгрией и Румынией, а затем ударом на Тульцу, Констанцу «занять северную Добруджу и выйти на границу с Болгарией, отрезав Румынию от моря».

Основную роль здесь должна была сыграть 9-я «сверхударная армия» (и командовал ею целый генерал-полковник Я.Т.Черевиченко). В ее составе 35, 48, 14-й стрелковые, 2-й кавалерийский, 2-й и 18-й механизированные корпуса. В подчинении армии находились 20-я и 21-я смешанные авиадивизии.

В Одессе находился 3-й воздушно-десантный корпус.

А в Крыму размещался 9-й особый стрелковый корпус, который интенсивно отрабатывал с кораблями Черноморского флота высадку на побережье противника. Кроме того, оказывать содействие сухопутным войскам должна была Дунайская военная флотилия.

Флотилия была сформирована в июне 1940 года в преддверии советского вторжения в Румынию. После захвата Буковины и Бессарабии в самом устье Дуная восточный берег реки на участке в несколько десятков километров отошел к Советскому Союзу. Немедленно сюда была двинута вновь созданная речная военная флотилия. В ее состав входило до 70 боевых кораблей и катеров — 5 мониторов, 22 бронекатера, 30 сторожевых катеров, 7 тральщиков; отдельный зенитный артдивизион, собственная истребительная эскадрилья — 15 самолетов И-16. Условия базирования были, мягко говоря, трудные. Советский берег в дельте Дуная гол и открыт. Корабли стояли у причалов иногда в трехстах метрах от румынского берега. Даже главная база флотилии — Измаил находилась под непосредственным прицелом береговой артиллерии противника.

В случае оборонительной войны вся Дунайская военная флотилия с первого дня попадала в ловушку: отходить из дельты Дуная некуда и маневрировать кораблям негде. Флотилия была обречена в этом случае на уничтожение на своих открытых стоянках у простреливаемого противником берега. В оборонительной войне флотилия не только не могла по характеру своего базирования решать оборонительные задачи, но и задач таких перед ней не могло возникнуть, поскольку ни одна армия на трезвую голову не будет планировать нападение на Советский Союз через дельту Дуная — сотни озер, непроходимые болота и камыши на сотни квадратных километров. Существовал только один вариант действий Дунайской военной флотилии: в ходе всеобщего наступления войск Красной Армии вести боевые действия вверх по течению реки, то есть на территории Румынии, Болгарии, Югославии, Чехословакии, Австрии. Стоило советским мониторам подняться на 130 км вверх по течению, и стратегический мост у Черновады окажется под обстрелом их пушек, и подача нефти из Плоешти в порт Констанца будет нарушена. Интересно, что из шести береговых батарей в составе флотилии пять — подвижные, вооруженные пушками калибром 152 и 122 мм.

За одиннадцать предвоенных месяцев Дунайская флотилия провела восемь учений совместно с частями 14-го стрелкового корпуса и пограничных отрядов по оказанию содействия сухопутным войскам при переправах через водные рубежи и прикрытию своих войск от возможных ударов кораблей противника на приречных участках фронта.

На Юго-Западном направлении имелось 13 авиадивизий, 4696 самолетов.

Общие силы двух округов насчитывали 91,5 дивизии, 1412200 человек, 26 580 орудий и минометов и 8069 танков — группа армий «Юг», напомню, имела в семь раз меньше танков. Кроме того, на территорию КоВО и ОдВО прибывали войска 16-й и 19-й армий второго эшелона, из состава которых к 22 июня сосредоточилось 10 дивизий (из них 2 танковые и 1 моторизованная) общей численностью 129 675 человек, 1505 орудий, 1071 танк.

То есть на главном направлении советского наступления уже имелось около 10000 танков! Правда, и здесь войска не завершили сосредоточения и развертывания. В Киевском округе в непосредственной близости от границы находилось 16 дивизий. С середины июня началось выдвижение к границе всех стрелковых корпусов окружного подчинения, в момент начала войны находились в движении войска — 31, 36, 37, 49, 55-то корпусов.

Можно сказать прямо, что группа армий «Юг» не имела вообще никакого превосходства над противником и даже, напротив, значительно уступала в танках, самолетах и несколько меньше в артиллерии. Лишь на направлении главного удара в полосе 5-й советской армии немцам удалось добиться лучшего для себя соотношения сил.

Для наступления на Мурманск и Кандалакшу немцы развернули на Крайнем Севере армию «Норвегия» силой в 1 пехотную и 3 горнострелковые дивизии при двух танковых батальонах. Их поддерживал 5-й воздушный флот, имевший всего 117 самолетов, в том числе 12 истребителей и 22 бомбардировщика.

Карельская и Юго-Восточная финские армии должны были перейти в наступление сразу после того, как немцы форсируют Западную Двину, нанося удары восточнее и западнее Ладожского озера, и уничтожить противника во взаимодействии с группой армий «Север». На финнов возлагалась также ликвидация советской базы на полуострове Ханко и прикрытие с юга армии «Норвегия».

Вместе с двумя финскими армиями войска, сосредоточенные на фронте Ленинградского военного округа, теоретически имели 407,4 тысячи человек, 3084 орудия и миномета, 192 танка и 424 самолета.

Финским и германским войскам противостояли соединения Северного фронта под командованием генерал-лейтенанта М.М. Попова в составе 14, 7, 23-й армий — всего 21 дивизия и 1 отдельная стрелковая бригада.

23-я армия (генерал-лейтенант П.С. Пшеничников) размещалась на Карельском перешейке и включала в себя

19-й, 50-й стрелковые, 10-й механизированный корпус, 27-й и 28-й укрепленные районы.

В Карелии находилась 7-я армия (генерал-лейтенант Ф.Д. Гореленко) — 4 стрелковые дивизии и 26-й укрепрайон.

14-я армия (генерал-лейтенант В.А. Фролов) обороняла Заполярье. Армия имела опыт финской войны и включала 42-й стрелковый корпус, 14-ю и 52-ю стрелковые дивизии, 23-й укрепрайон, 1-ю смешанную авиадивизию. С началом войны армии была передана 1-я танковая дивизия.

К Ленинградскому округу относился и 1-й механизированный корпус, дислоцированный в районе Псков, Луга.

Военно-воздушные силы округа имели 2104 самолета в 8 авиадивизиях. Всего в ЛенВО было 426 230 человек личного состава, 9589 орудий и минометов, 1857 танков, то есть подавляющее превосходство над противником в количестве боевой техники. Задачи прикрытия войска фронта готовились решать методом «активной обороны» на территории Финляндии.

Загвоздка заключалась в том, что финны о своих «задачах», поставленных им германским Генштабом, ничего не знали и, всячески стремясь сохранить свой нейтралитет, свое участие в агрессии против СССР не планировали. Наконец, в начале июня 1941 года с ними была достигнута договоренность о совместном ведении боевых действий в случае нападения Советского Союза на Финляндию. При этом президент страны Ристо Рюти особо подчеркнул, что Финляндия намерена оставаться нейтральной до тех пор, пока сама не станет жертвой агрессии русских. Гитлер на сей счет не беспокоился, не сомневаясь в том, что таковая состоится. Рейхсканцлер рассчитывал на товарища Сталина, и товарищ Сталин ожиданий не обманул.

1-й и 10-й механизированные советские корпуса, в соответствии с планом развертывания, начали выдвижение к финской границе 19 июня 1941 года!

Соотношение сил на советской западной границе 22 июня 1941 года выглядело следующим образом:



Под понятием «противник» здесь обозначены реально развернутые немецкие и румынские войска, поскольку никаких других союзников Германии на нашей «западной границе» в этот момент не было в помине, а Венгрия и Финляндия еще даже не знали о своем участии в войне.

Таким образом, группировка советских войск была достаточно мощной. Противник превосходил Красную Армию лишь по численности личного состава, так как был полностью отмобилизован. Впрочем, и это его преимущество просуществовало недолго. Уже к 1 июля ряды РККА пополнили 5,8 миллиона человек, а всего к концу 1941 года — 7,2 миллиона.

Можно сделать вывод, что германское командование, развернув на Восточном фронте основную часть вермахта, не смогло добиться подавляющего превосходства в силах не только в полосе всего будущего фронта, но и в полосах отдельных групп армий. В резерве у ОКВ имелась только 2-я армия — 21 пехотная, 2 танковые и 1 моторизованная дивизии.

Однако Красная Армия не была отмобилизована и не закончила процесс стратегического развертывания. Вследствие этого части первого эшелона войск прикрытия значительно уступали немецким соединениям, развернутым непосредственно у границы. Подобное расположение советских войск позволяло громить их по частям. На направлениях главных ударов групп армий германскому командованию удалось создать значительное превосходство. Наиболее благоприятное соотношение сил сложилось в полосе группы армий «Центр», поскольку именно на этом направлении наносился главный удар всей Восточной кампании. На остальных направлениях даже в полосах армий прикрытия имело место советское превосходство в танках. Общее соотношение сил позволяло советскому командованию не допустить превосходства противника даже на направлениях главных ударов. Но на деле произошло обратное.

Так как в Кремле не ожидали германского нападения, Красная Армия, начав в мае 1941 года стратегическое развертывание и сосредоточение на Западном ТВД, которое должно было завершиться к 15 июля, оказалась 22 июня застигнута врасплох и не имела ни оборонительной, ни наступательной группировки. Советские войска не были отмобилизованы, не имели развернутых тыловых структур и лишь завершали создание органов управления на театре. На фронте от Балтийского моря до Карпат из 77 дивизий войск прикрытия РККА в первые часы войны немедленный отпор врагу, бросившему в наступление 103 дивизии, могли оказать лишь 38 неполностью отмобилизованных дивизий, из которых лишь некоторые успели занять оборудованные позиции на границе. Остальные войска либо находились в местах постоянной дислокации, либо в лагерях, либо на марше.

Упредив советские войска в стратегическом развертывании, обеспечив внезапность нападения, создав мощные оперативные группировки своих полностью боеготовых сил на избранных направлениях удара, германское командование создало благоприятные условия для захвата стратегической инициативы и успешного проведения первых наступательных операций.

В ночь на 22 июня немецким солдатам, занявшим исходные рубежи, зачитали приказ фюрера: «Солдаты Восточного фронта!… Сейчас вы вступаете в упорную и ответственнейшую борьбу, ибо судьба Европы, будущее германского рейха и нашего народа находятся отныне полностью в ваших руках!»


ЧАСТЬ 2
Летний разгром

В воскресенье 22 июня 1941 года в 3.15 утра 637 бомбардировщиков и 231 истребитель германских ВВС нанесли массированный удар по 31-му советскому аэродрому. Всего в этот день авиаударам, в которых участвовало 1756 бомбардировщиков и 506 истребителей, подверглось 66 аэродромов, на которых находилось 70% авиации приграничных округов. По германским данным, первый удар привел к уничтожению 890 советских самолетов (из них 668 на земле и 222 в воздушных боях), потери Люфтваффе составили лишь 18 машин. К вечеру потери советских ВВС составили около 1200 самолетов, из них большая часть была сожжена на земле, однако 322 советские машины были сбиты в воздушных боях. Причем Западный ОВО лишился 738 машин. Немцы потеряли 35 самолетов и около 100 были повреждены.

Однако советские Военно-воздушные силы вовсе не были разгромлены, они практически сразу начали ответные действия по германской территории. Эти действия не соответствовали обстановке и задачам оборонительной войны и, при наличии у немцев развернутой системы ПВО, не смогли нанести противнику значительные потери. Зато наземные войска оказались без воздушного прикрытия, под непрерывным воздействием немецких пикировщиков.

Не внезапностью нападения объясняется германское господство в воздухе, а лучшей организацией ВВС и подготовкой немецких летчиков, которые это господство завоевали. Еще в 1932 году комбриг А.Н. Лапчинский очень верно рассуждал: «Превосходство в воздухе состоит не в том, чтобы летать много, а в том, чтобы летать с большим толком, чем летает противник».

Советская авиация была раздроблена между армиями, фронтами, флотами и авиацией Дальнего действия, в то время как немцы оперировали крупными авиационными соединениями. Летная подготовка летчиков Люфтваффе составляла 450 часов плюс солидный боевой опыт, советских — 30–180 часов. За первое полугодие 1941 года «сталинские соколы» в приграничных (!) округах имели по 9 часов налета. Можно ли после этого удивляться, что целые полки новейшей техники, поступавшие именно в эти округа, так и не поднялись в воздух — «не успели освоить». Как вспоминал генерал Г.Г. Захаров, самолет МиГ-3 «ошибок не прощал, был рассчитан только на хорошего летчика. Средний пилот на «миге» автоматически переходил в разряд слабых, а уж слабый просто не мог бы на нем летать. К началу войны в соседней дивизии на аэродроме Белостока было уже около двухсот «мигов», но, кроме командиров полков и некоторых командиров эскадрилий, на них еще никто не летал». Именно эта дивизия должна была прикрывать с воздуха 10-ю армию.

Основное внимание в подготовке как бомбардировщиков, так и истребителей, обращалось на штурмовку наземных объектов. Зато почти не отрабатывалось взаимодействие с сухопутными войсками и ведение воздушного боя. «Массовый» пилот не умел действовать в сложных метеоусловиях, имел низкий уровень огневой и разведывательной подготовки, не знал силуэтов и боевых характеристик ни немецких, ни своих машин. Два года войны у них уйдет только на то, чтобы доказать ущербность тактики «роя», когда истребители летали группами по 6–8 машин в плотном боевом порядке. Только в 1943 году им разрешили летать парами.

По наблюдению немецких генералов, советская авиация очень редко действовала на глубине более 30 км от линии фронта (немецкие — до 300 км) из-за недостатков в штурманской подготовке. К тому же, поскольку воевать собирались на чужой территории, карт Пруссии было сколько угодно, а Белоруссии — одна на корпус. Это было для противника большим облегчением, так как во все периоды войны передвижение войск и грузов в тыловых районах проходило беспрепятственно. Даже после перелома в войне, наступившего в 1943 году, советские самолеты в основном висели с утра до вечера над полем боя, имея при этом боевой радиус до 1000 км.

«Я нахожусь в головной походной заставе. Около 20 неприятельских бомбардировщиков атакуют нас. Бомба за бомбой падают на нас, мы прячемся за танками… Взрывы раздаются со всех сторон. Истребители обстреливают нас. Наших истребителей не видно», — записал 22 июня немецкий унтер-офицер 2-й роты 36-го танкового полка в первый день войны. Но очень скоро немецкие наземные войска почти перестали замечать советскую авиацию.

Люфтваффе достигли господства в воздухе не в результате внезапного удара, а потому что летом 1941 года немецкие летчики, обладая качественным превосходством, уничтожали до 200 самолетов противника ежедневно. Первый Железный крест пилоты Восточного фронта получали только после 75-го сбитого советского самолета — настолько слабыми противниками считались наши летуны. Именно на Восточном фронте Эрих Хартман довел счет своих побед до 352 самолетов. А всего за войну из 45 тысяч советских машин 24 тысячи сбили 300 немецких асов. Для сравнения, трижды Герой Советского Союза И.Н. Кожедуб сбил 62 самолета.

При чем здесь танки? При том, что долгое время советские наземные части не имели никакой поддержки со стороны своей авиации. Не было ни связи, ни взаимодействия, каждый род войск выполнял свои задачи. Ведь по плану «Гроза» германская авиация уничтожалась в первые дни прямо на аэродромах, и советские конно-механизированные группы действовали в условиях «чистого неба».


СЕВЕРО-ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ

22 июня 1941 года после сильной артиллерийской подготовки, в 3 часа утра войска группы армий «Север», а также 3-я танковая группа и 9-я армия группы «Центр» перешли в наступление в полосе Прибалтийского ОВО. Основные усилия немцы сосредоточили на шауляйском и вильнюсском направлениях.

На шауляйском направлении в полосе 125-й стрелковой дивизии 8-й армии, развернувшейся в 25-км полосе западнее Расейняй, наносили удар три танковые и две пехотные дивизии. Следом за ними продвигались три моторизованные дивизии второго эшелона 4-й танковой группы. При этом 41-й мотокорпус генерала Георга Рейнгардта имел задачу наступать в направлении на переправы через Двину в Екабпилс. Справа от него наступал 56-й моторизованный корпус генерала Манштейна, стремясь выйти на шоссе северо-восточнее Каунаса, ведущее к Даугавпилсу. В связи с необходимостью отсечения расположенных вдоль Двины советских войск и быстрого развития операций захват мостов через Двину неповрежденными имел для группы армий «Север» решающее значение, так как широкая река представляла собой сильное естественное препятствие.

Командир 125-й стрелковой дивизии генерал-майор П.П. Богабгун построил боевой порядок в два эшелона. Основой полковых участков являлись батальонные и ротные районы обороны, находившиеся в огневой связи друг с другом. Дивизионные артполки были приданы стрелковым полкам первого эшелона и вошли в группы поддержки пехоты. Переданный дивизии 51-й корпусной артиллерийский полк составил дивизионную группу артиллерии дальнего действия. Две батареи противотанкового дивизиона придавались полкам первого эшелона, при этом плотность противотанковой артиллерии в полосе обороны дивизии едва достигала 3 орудий на километр. Для отражения массированного танкового удара противника такая плотность была явно недостаточной. Слабо были прикрыты войска и с воздуха. Зенитный дивизион не мог обеспечить прикрытие боевого порядка дивизии на широком фронте.

Тем не менее советские войска оказали на этом участке ожесточенное сопротивление. Особо упорные бои велись в районе Тауроген. При поддержке артиллерии 125-я стрелковая отбила несколько атак, но к середине дня, потеряв большое количество личного состава, дивизия оставила город.

Овладев Таурогеном, 41-й моторизованный корпус немцев, не встречая сопротивления, устремился к Расейняй. В состав корпуса входили 1-я и 6-я танковые, 36-я моторизованная и 269-я пехотная дивизии — 408 танков. К вечеру его головные подразделения достигли Эржвилкаса.

56-й мотокорпус включал в себя 8-ю танковую дивизию, основу которой составляли чешские танки 38(t), 3-ю моторизованную и 290-ю пехотную дивизии — всего около 223 танков. Около полудня корпус Манштейна также прорвал советские позиции на границе севернее Клайпеды и, продвинувшись за день на 80 км, овладел мостом через Дубиссу около Айроголы. Рубеж этой реки представлял собой глубокую речную долину с крутыми, недоступными для танков склонами. Если бы большой мост у Айроголы был взорван, это стало бы серьезной проблемой. В Первую мировую войну немцы строили мост через Дубиссу несколько месяцев.

Нынче в первый день боевых действий они получили сразу два неповрежденных моста, которые давали им незаменимый трамплин для продолжения операции. История с «подаренными» противнику мостами с завидной регулярностью повторялась на всем протяжении советско-германского фронта.

На вильнюсском направлении, которое прикрывали войска советской 11-й армии, на 100-км фронте успели развернуться лишь 11 батальонов 5-й, 33-й и 188-й стрелковых дивизий. Против них вела наступление 3-я танковая группа и два армейских корпуса 9-й армии, имея в первом эшелоне три танковые, одну моторизованную и шесть пехотных дивизий. Сильные удары наземных войск непрерывно поддерживала авиация 8-го авиационного корпуса.

Главной задачей первого дня наступления был выход к переправам через Неман, располагавшимся на расстоянии 45, 65 и 70 км от границы. С этой целью обе танковые дивизии 57-го мотокорпуса генерала Кюнтцена нацеливались на Меркине, а две танковые дивизии 39-го мотокорпуса генерала Шмидта — на Алитус. За ними продвигались моторизованные дивизии. Немцами была достигнута абсолютная внезапность нападения, во второй половине дня все три моста через Неман были захвачены в исправном состоянии, что, по воспоминаниям Гота, было для него самого «большой неожиданностью». Это позволило беспрепятственно и безостановочно развивать наступление в глубь советской территории.

К исходу 22 июня передовые части 4-й танковой группы вышли в район северо-западнее Каунаса к реке Дубисса, а войска 3-й танковой группы форсировали Неман в районах Алитус и Меркине.

Переправы в районе Алитуса пыталась удержать советская 5-я танковая дивизия, имевшая около 250 танков. Она схватилась с 7-й танковой дивизией немцев — 299 машин, в основном чешского производства. Русские Т-34 показали в бою свое превосходство, но ничего не могли поделать против «беспрерывно штурмовавшей наземные цели авиации противника». Непонятно, какой ущерб могли причинить «тридцатьчетверкам» немецкие истребители и «горизонтальные» бомбардировщики, ведь пресловутых пикировщиков в составе 1-го воздушного флота не было ни одного. Вечером к городу вышла 20-я танковая дивизия генерала Штумпфа, тоже, кстати, на чешских легких танках, и остатки советских войск были отброшены от неманских переправ.

«Этот прорыв, — отмечало командование группы армий «Север» в своем донесении, — удался благодаря тому, что пограничные позиции противника либо оборонялись очень слабо, либо совсем не были прикрыты». Об этом же говорилось и в отчете 3-й танковой группы: «Многочисленные полевые укрепления были недостаточно обеспечены гарнизонами или же не имели их вовсе». Все это следствия достигнутой внезапности.

На других участках фронта под давлением немецких войск русские везде отступили на 15–20 км. Таким образом, в первый же день фронт обороны советских войск оказался прорванным на нескольких направлениях, нарушена система связи, потеряно централизованное управление войсками.

Оценивая сложившуюся к вечеру 22 июня обстановку, Военный совет Северо-Западного фронта принял решение: силами стрелковых соединений 8-й и 11-й армий не допустить прорыва противника на Шауляй, Каунас и Вильнюс, а 12-му и 3-му механизированным корпусам нанести контрудар по его группировке, прорвавшейся в район Дубисса на шауляйско-тильзитском направлении, и разгромить ее. Генерал Ф.И. Кузнецов считал, что главный удар немцы наносят вдоль шоссе Тильзит — Шауляй, поэтому поражение вражеских войск на этом направлении должно было, по его мнению, решить судьбу оборонительной операции фронта в приграничном районе. После разгрома немецких соединений на этом направлении он планировал перебросить механизированные корпуса в полосу 11-й армии и разгромить противника на каунасском и вильнюсском направлениях.

Впрочем, генералу Кузнецову не пришлось долго думать. Он просто вскрыл пакет с оперативными планами на случай войны и узнал, что должен наступать на Восточную Пруссию, каковую задачу войска округа и отрабатывали накануне войны. И хотя эти планы устарели с первыми залпами, других конвертов в сейфе не было, поскольку оборона никакими довоенными документами не предусматривалась. Тем более что, как утверждает бывший начальник автобронетанкового управления войск ПрибВО генерал П.П. Полубояров, корпуса были подняты по тревоге и выведены в места сосредоточения за три дня до войны. Поэтому они получили задачу на нанесение контрудара уже в 9.45. утра 22 июня.

12-й механизированный корпус под командованием генерал-майора Н.М. Шестопалова состоял из 23-й, 28-й танковых и 202-й мехдивизии. В соединении было 780 танков и 49 бронеавтомобилей (по другим данным — 606 танков и 96 бронеавтомобилей). По разным причинам при выдвижении корпуса в районе постоянной дислокации было оставлено 14% общего количества танков, поэтому в контратаке должны были участвовать 683 танка.

Основу 3-го мехкорпуса генерал-майора А.В. Куркина составляли 2-я и 5-я танковые и 84-я механизированная дивизии. Перед войной в корпусе имелось 672 танка, в том числе 109 машин Т-34 и KB и 224 бронеавтомобиля. Танки КВ-2 были загружены бетонобойными снарядами, что вполне логично, если готовишься к прорыву железобетонных укрепленных полос.

Хотя 5-я танковая была уже практически уничтожена, одновременный удар имеющимися силами мог получиться весьма эффективным. Но гладко было на бумаге… Между игрой на картах за «красных» и действиями в реальной экстремальной обстановке очень быстро обнаружилась огромная разница.

Выполняя приказ командующего фронтом, 3-й механизированный корпус выдвигался в район Расейняй с целью уничтожения противника 23 июня совместно с 12-м мехкорпусом. На период выполнения этой боевой задачи оба корпуса были подчинены командующему 8-й армией. Соединения 12-го мехкорпуса должны были нанести удар от Шауляя в юго-западном направлении, а войска 3-го мехкорпуса — из района южнее Расейняй в северо-западном направлении.

Утром 23 июня войска Северо-Западного фронта вновь подверглись яростным атакам. Германские самолеты полностью господствовали в воздухе, проводили многократные бомбардировки аэродромов, районов сосредоточения войск, железнодорожных узлов, складов и командных пунктов. Под прикрытием авиации немцы высадили большое количество диверсионных групп с целью дезорганизации тыла и захвата мостов, аэродромов и других военных объектов. В образовавшийся накануне разрыв между советскими 90-й и 125-й стрелковыми дивизиями снова вклинился 41-й мотокорпус и продолжал наступление на Шауляй.

На подступах к городу развертывалась 9-я противотанковая артбригада полковника Н.И. Полянского. Такие механизированные бригады были созданы незадолго до войны и представляли собой грозную силу. Укомплектованное соединение имело более 6000 человек личного состава и около 250 орудий, из них более сотни калибра свыше 85 мм. Командир бригады умело организовал оборону, создав несколько противотанковых районов, находившихся в огневой связи и эшелонированных в глубину. Сюда же выдвигалась 202-я мехдивизия полковника В.К. Горбачева.

Занявшая высоты западнее Расейняй, 48-я стрелковая дивизия под командованием генерал-майора П.В. Богданова встала на пути 6-й танковой дивизии генерала Франца Ландграфа. Напряженный бой длился несколько часов. К полудню советские части были отброшены за реку Дубисса. Действуя двумя боевыми группами, 6-я танковая дивизия овладела мостами через реку и заняла два плацдарма на ее правом берегу. Ударную силу дивизии составляли собранные в одно соединение 149 снятых с производства чешских трофеев типа 35(t), танки T-II и три десятка машин типа T-III и T-IV.


Советские мехкорпуса должны были нанести контрудар в 12 часов дня, однако сделать этого им не удалось вследствие серьезных недостатков в организации операции.

12-му мехкорпусу предстояло действовать в полосе шириной до 60 км, глубина поставленной задачи также равнялась 60 км. Рассредоточение сил на широком фронте, в нарушение советских же тактических наставлений, и большая глубина задачи свидетельствуют о недооценке командованием сил и возможностей противника. Взаимодействие между дивизиями было отработано плохо. Командир корпуса предполагал с началом действий организовать связь с дивизиями по радио. С этой целью оперативная группа, выехавшая на командно-наблюдательный пункт, была обеспечена взводом танков с рациями и, кроме того, двумя полевыми радиостанциями. Однако радисты были слабо подготовлены для работы в условиях радиопомех и загруженном эфире, к тому же — мелочь, «данные для радиосвязи были оставлены в штабе корпуса».

23-я танковая дивизия полковника Т.С. Орленко на рассвете 23 июня начала тремя колоннами выдвигаться на исходное положение. В войну дивизия вступила с 333 танками Т-26. В течение дня, совершая марши в дневное время под ударами авиации, дивизия, не встречая противника, из района восточнее Кальварии продвинулась на 60–70 км к югу. При этом ее тылы оказались отрезаны немцами от танковых колонн. К исходу дня части 23-й танковой еще не вступили в серьезные бои.

28-я танковая дивизия полковника И.Д. Черняховского, имевшая 250 танков и 100 бронеавтомобилей, также рано утром начала выдвижение. На марше ее колонна четыре раза подвергалась ударам авиации противника и понесла потери. К 10 часам дивизия вышла в исходное положение для наступления и остановилась из-за недостатка горючего. Все топливо отдали авангардному 55-му танковому полку, который атаковал части 1-й танковой дивизии. Полк разгромил вражескую колонну и уничтожил артиллерийскую батарею. Однако, потеряв 13 танков и не поддержанный другими частями дивизии, отступил на 6 км к северу.

Таким образом, 23 июня в контрударе 12-го механизированного корпуса вместо двух дивизий принял участие лишь один танковый полк под командой майора Попова.

Потрясающий результат, если учесть то обстоятельство, что механизированные корпуса были подняты по тревоге 18 июня. Даже на одной полной заправке наши танки имели запас хода 180–300 км по пересеченной местности, а уходя в наступление, должны были иметь с собой еще одну заправку в канистрах. Дивизия Черняховского, не имея перед собой противника, одолела около 40 км по дороге Куршенай — Ужвентис и встала как вкопанная. Они что, вообще забыли заправиться? Как же они Европу собирались «освобождать»?

Только к вечеру 2-я танковая дивизия 3-го мехкорпуса под командованием генерал-майора Е.В. Солянкина совместно с отошедшими войсками 48-й и 125-й стрелковых дивизий атаковала противника в районе Расейняй. В этом сражении впервые продемонстрировали свои выдающиеся качества танки КВ. Советские танкисты ударили по южному плацдарму на реке Дубисса, на котором обосновалась боевая группа «Зекендорф» 6-й танковой дивизии, выбили передовой батальон противника, перешли на левый берег и под сосредоточенным огнем сотни «панцеров» принялись утюжить позиции германской артиллерии: «Окутанные огнем и дымом, они неотвратимо двигались вперед, сокрушая все на своем пути. Снаряды тяжелых гаубиц и осколки ничуть им не вредили». Непробиваемые «ворошиловы» произвели на немцев неизгладимое впечатление, особенно когда один из них просто раздавил гусеницами «новейший» 35(t), а другой без видимых повреждений выдержал выстрел из 150-мм гаубицы с пистолетной дистанции. Однако весь следующий день вводимые в бой поочередно полки 2-й танковой дивизии посвятили лобовым атакам на занятые противником высоты западнее Расейняя, в то время как подоспевшие 88-мм зенитные батареи расстреливали советские танки один за другим.

На другом плацдарме, в шести километрах к северу, находилась боевая группа «Раус» с 30 танками, которая по идее должна была прийти на помощь полковнику фон Зекендорфу. Но сделать этого не смогла, поскольку у нее в тылу, на единственной дороге, ведущей в Расейняй, материализовался танк KB в количестве одной единицы. Два дня группа «Раус», отрезанная от своих коммуникаций, сражалась с этим «ужасным монстром», используя танки, зенитную артиллерию и саперную диверсионную группу, пока, наконец, сумела одержать победу.

Чтобы оказать помощь Ландграфу, командир 41-го танкового корпуса развернул вправо 1-ю танковую дивизию генерала Фридриха Киршнера.

Но в целом 23 июня контрудар не получился. Советские соединения переходили в наступление разновременно и без взаимной поддержки. Тогда командующий фронтом решил, не отступаясь от задуманного, повторить контрудар на рассвете 24 июня силами 12-го мехкорпуса. Генералу Куркину было приказано, оставив 2-ю танковую дивизию, с остальными войсками корпуса возвратиться в 11-ю армию с тем, чтобы быть готовым «очищать правый берег р. Неман в районе Каунаса от частей противника». В связи с этим штаб 3-го мехкорпуса в течение суток лишь совершал марши из одного района в другой, по существу, не управляя войсками.

Советское Информбюро о положении на Северо-Западном фронте 23 июня сообщило: «На Шауляйском… направлении противник, вклинившийся с утра в нашу территорию, во второй половине дня контратаками наших войск был разбит и отброшен за госграницу; при этом на Шауляйском направлении нашим артогнем уничтожено до 300 танков противника». За один день политруки «уничтожили» половину группы Гёпнера! Сталин был уверен, что все идет по плану, в этой уверенности он пребывал еще четыре дня.

И на следующий день в организации контрудара были допущены серьезные просчеты. Вместо того чтобы наносить массированные удары по врагу, танковым командирам предписывалось «действовать… небольшими колоннами с целью рассредоточить авиацию противника». Передвигать танки ночью запрещалось наставлениями, а днем надежное прикрытие с воздуха не было обеспечено. В итоге 24 июня снова ничего не вышло.

28-я танковая дивизия весь день простояла в ожидании горючего, которое получила лишь к вечеру. Тем не менее 23-я танковая была брошена в бой. И по приказу командира 10-го стрелкового корпуса часть танковых батальонов была выделена для поддержки 90-й стрелковой дивизии, которая отходила на восток от реки Юра. Эти танковые батальоны с ходу контратаковали противника, однако им самим пришлось действовать без поддержки пехоты, продолжавшей «наступать» в обратную сторону. Оставшимися силами 23-я дивизия атаковала в районе Калтиненай, однако успеха не имела. Неодновременно проведенные контратаки других подразделений дивизии также были безуспешными. Потеряв до 60% боевых машин, дивизия Орленко прекратила бой. Ее части, не имея связи с соседями и вышестоящими штабами, к исходу 24 июня отдельными группами отступили на северо-восток.

В этот день 2-й армейский корпус ворвался в Каунас. Правда, на этот раз развить успех с ходу немцам не удалось, русские взорвали мосты через Неман.

Немецкие атаки под Шауляем, в районе Кельме, отражали 9-я противотанковая бригада и 202-я мехдивизия. Впрочем, пока это были только передовые части 36-й моторизованной дивизии генерала Оттенбахера.

Между тем на правом фланге 4-й танковой группы корпус Манштейна, вклинившись в глубину советской территории на 170 км, вышел в район Укмерге и оседлал дорогу на Даугавпилс. Две дивизии 56-го мотокорпуса, оставив позади части противника и свою пехоту, полным ходом рвались к Двине, опрокидывая советские заслоны. Части из танковой группы Гота вступили в Вильнюс.

Утром 25 июня 28-я танковая дивизия Черняховского смогла наконец перейти в наступление. Встретив на своем пути колонну немецкой мотопехоты, дивизия нанесла ей потери и продвинулась на 6 км. Но и сама потеряла 84 танка и много людей, столкнувшись с 1-й танковой дивизией. В бою погибли командир 55-го танкового полка майор С.Ф. Онищук, командиры танковых батальонов майор Александров и капитан Иволгин, помощник комдива по технической части подполковник Соболев и вся ремонтная бригада. В дальнейшем подразделения Черняховского, в которых уцелело около 40 боевых машин, использовались в основном для прикрытия отходившей пехоты.

В этот же день 2-я танковая дивизия была окружена 41-м моторизованным корпусом восточнее Расейняй. К этому времени у советских танкистов не было ни горючего, ни боеприпасов, ни связи. Генерал Солянкин пал на поле боя. В ночь с 25 на 26 июня, взорвав оставшиеся машины, отдельные группы сумели вырваться из окружения и уйти к Западной Двине.

На этом закончилась контратака советских войск в районе юго-западнее Шауляя. Механизированные корпуса в ходе трех дней боев потеряли основную массу боевой техники, к 26 июня в них осталось лишь по нескольку танков. Полки и дивизии наступали в различных направлениях, поодиночке, без связи и взаимодействия между собой. 23-я танковая дивизия использовалась побатальонно для прикрытия бежавшей с поля боя пехоты и вскоре перестала существовать как боевой организм. Работа тыла была организована плохо или дезорганизована, в результате 28-я танковая бездействовала 24 июня из-за отсутствия горючего, в то время как 23-я дивизия вела бой. Это сильно ослабило силу удара корпуса и дало противнику возможность бить советские войска по частям. Управление войсками и разведка были на очень низком уровне. Ударные силы фронта были бездарно потеряны, и здесь дело не только в достигнутой немцами внезапности, но и в «шапкозакидательском» умонастроении советских командиров, в постоянном стремлении наступать во что бы то ни стало, в проявленной тактической безграмотности, во всегдашнем российском бардаке, когда героизм одних обязательно прикрывает разгильдяйство других. Оперативный результат советского контрудара юго-западнее Шауляя был незначителен.

Разгромив советские танковые части, генерал Рейнгард бросил свой корпус к Двине. Под угрозой явного окружения русские оставили Шауляй.

Правда, в конце дня 24 июня генерал Кузнецов принял решение об отводе войск 8-й и 11-й армий на новый рубеж, на котором планировал, организовав упорную оборону, выиграть время для приведения в порядок потрепанных частей, подтягивания резервов с целью последующего разгрома противника. 8-й армии было приказано отойти и занять рубеж Плагеляй — Тельшаи — река Шушва; 11-я армия должна была отступить и занять оборону на рубеже Кедайняй — река Вилия — Олькеники, организуя там противотанковые районы. 27-я армия продолжала сторожить побережье Балтийского моря от возможной высадки морских десантов противника.

25 июня войска фронта, ведя арьергардные бои, отходили на указанные рубежи. Однако разбитые части 11-й армии оказались не в состоянии на них закрепиться и продолжали откатываться к Западной Двине. Как подметил Лев Толстой еще в Крымскую войну, не обученные отступлению войска в такой ситуации неизбежно обращаются в бегство. В результате быстрого продвижения немецких танков в стыке советских армий направление на Даугавпилс оказалось вовсе не прикрытым войсками. Не встречая сопротивления, 8-я танковая и 3-я моторизованная дивизии выходили к Двине. Обстановка приняла для советских войск катастрофический характер. Все попытки ликвидировать прорыв немецких группировок или хотя бы остановить их продвижение оказались безуспешными.

Под давлением соединений 4-й танковой группы, поддержанных бомбардировочной авиацией, войска Северо-Западного фронта отходили по расходящимся направлениям: соединения 8-й армии — к Риге, а войска 11-й армии — на Свенцяны, Дисну. Причем «отходили» настолько быстро, что у отдельных немецких стратегов сложилось впечатление, будто это был заранее продуманный маневр: «Судя по всему, советское командование не считало, что началась настоящая война, пока наши войска не вышли к рекам Днепр и Луга… русских можно назвать мастерами отступлений».

Фронта фактически уже не было.

«26 июня положение отходивших войск резко ухудшилось. 11-я армия потеряла до 75% техники и до 60% личного состава. Ее командующий генерал-лейтенант В.И. Морозов упрекал командующего фронтом генерал-полковника Ф.И. Кузнецова в бездействии… в Военном совете фронта посчитали, что он не мог докладывать в такой грубой форме, при этом Ф.И. Кузнецов сделал ошибочный вывод, что штаб армии вместе с В.И. Морозовым попал в плен и работает под диктовку врага…»

Требовалось проведение срочных мероприятий по организации обороны на реке Западная Двина и ликвидации прорыва на центральном участке фронта.

Оборону на рубеже Двины было решено организовать силами 8-й армии и выдвигаемой из глубины 27-й армии. Согласно приказу командующего фронтом 8-я армия, в которую входили остатки 10-го, 11-го стрелковых корпусов и 202-й мехдивизии, должна была занять оборону на рубеже от Риги до Ливани. Соответственно, командующий 8-й армией приказал 10-му стрелковому корпусу в составе 10-й и 90-й дивизий, 402-го гаубичного артполка с одним полком 9-й противотанковой бригады занять и упорно оборонять участок от Рижского залива до Рембате. 11-му корпусу генерал-майора М.С. Шумилова силами 125-й, 48-й стрелковых дивизий с одним полком 9-й бригады поручалось занять участок Рембате — Плявинас. 202-я механизированная дивизия получила приказ удерживать рубеж Плявинас — Екабпилс, а также быть готовой к переходу в наступление в направлении Весите, Акнисте. В резерве генерал Собенников оставил две стрелковые дивизии. 67-я дивизия, ранее входившая в 27-ю армию, должна была сосредоточиться в районе Ропажи, подготовить противотанковый рубеж и быть готовой «к уничтожению противника и нанесению контрудара в направлении Риги». 11-я стрелковая дивизия получила задачу подготовить и занять противотанковые рубежи в раойне Мадлиена, быть готовой к нанесению контрудара в направлениях Рембате и южнее. Все соединения армии должны были подготовить оборону к исходу 28 июня, в течение одних суток.

Левее 8-й армии от Ливани до Краславы отходили соединения 16-го стрелкового корпуса и выдвигались войска 5-го воздушно-десантного. Для координации действий этих соединений комфронта решил выдвинуть вперед управление 27-й армии с частями обслуживания. Штаб генерала Берзарина на автомобилях перебазировался в район Резекне и с вечера 28 июня вступил в командование частями на даугавпилсском направлении. Из Московского военного округа Ставка перебрасывала сюда 21 -й механизированный корпус генерал-майора Д.Д. Лелюшенко — 42-я, 46-я танковые и 185-я мехдивизия. Корпус не был укомплектован боевыми машинами и имел в своем составе «всего» 175 танков и 129 орудий.

Однако 27-й армии не удалось организовать оборону до подхода соединений противника. Немцы опережали в темпе и не собирались упускать инициативу из рук. Утром 26 июня 8-я танковая дивизия генерала Эриха Брандербергера, пройдя за четыре дня около 300 км, прорвалась к Даугавпилсу, среди бела дня беспрепятственно захватила оба больших моста через Западную Двину неповрежденными (!) и заняла плацдарм на правом берегу (заодно взяли в плен начальника Оперативного управления штаба Северо-Западного фронта генерал-майора Трухина, ставшего впоследствии начальником штаба власовской РОА). На следующий день реку форсировала 3-я мотопехотная дивизия, которой командовал генерал Курт Ян.


И в дальнейшем германские войска без особых затруднений захватывали мосты на Березине, Немане, Припяти, Днепре, Луге и даже под Москвой. Не представляет особой оригинальности идея о том, что стратегически важные объекты можно загодя, до начала войны, подготовить к уничтожению во избежание их захвата противником. В первую очередь, конечно, в приграничных округах. Они и были подготовлены к взрывам, но после того как была установлена общая советско-германская граница, их разминировали.

В конце 20-х годов, когда Советский Союз еще не был готов к освободительным походам, его руководство придавало соответствующее значение созданию предполья вдоль государственных границ. По свидетельству корифея подрывного дела в СССР И.Г. Старинова, в это время были подготовлены к взрывам не только мосты, но и большие трубы, депо, водонапорные башни, высокие насыпи и глубокие выемки, в лесах закладывались тайные склады оружия и взрывчатки, проходил регулярную подготовку личный состав партизанских отрядов, который обучался, в частности, подрывному делу, устройству завалов и преград, установке растяжек. В конце 1929 года только в Киевском военном округе было подготовлено «более 60 подрывных команд общей численностью 1400 человек. Построили десятки складов для взрывчатых веществ и созданы запасы взрывчатки». Подрывники неустанно тренировались, так, «шестидесятиметровый мост через реку Уборть под Олевым был… полностью подготовлен к разрушению при дублированной системе взрывания за две с половиной минуты». К 1941 году в СССР была разработана ТОС — техника особой секретности, говоря современным языком — радиофугасы. Таким образом, все мосты на пути Манштейна или Гудериана можно было поднять в воздух, не выходя из кабинета с надписью «Посторонним вход воспрещен». И немецкие танки просто не доехали бы даже до Немана.

Но в 30-е годы Красная Армия получила горы современнейшего оружия и превратилась в «самую наступающую из всех армий». Само слово «оборона» наполнилось антисоветским содержанием. Мосты и другие объекты были повсеместно разминированы, партизанские базы уничтожены, а большинство «красных партизан» репрессированы как бандиты, готовившие тайные базы для иностранных интервентов. «Все заблаговременно подготовленные на случай войны базы и партизанские отряды ликвидированы, кадры партизан уничтожены, а всякого, кто имел отношение к этому делу, рассматривали как врага народа или пособника врага народа», — вспоминает Старинов.

Присоединив в 1939 году западные области Украины и Белоруссии, Советский Союз получил готовую полосу обеспечения — слаборазвитая сеть дорог, множество рек, болот и лесов — все это «благоприятствовало обороне и созданию заграждений». Даже делать ничего не надо было, сама территория данных районов исключала внезапность нападения и глубокие прорывы противника. Но именно такое состояние театра в корне противоречило советской военной доктрине. Поэтому в этих областях сразу же началось активное строительство новых дорог, мостов, аэродромов, при этом ничего не минируется. Более того, все объекты на старой государственной границе были разминированы.

Старинов вспоминает: «Ознакомившись с подготовкой к устройству заграждений в приграничной полосе, я был просто ошеломлен. Даже то, что удалось сделать в этом отношении в 1926–1933 годах, оказалось фактически ликвидированным. Не существовало больше складов с готовыми зарядами около важных охраняемых мостов и других объектов. Не было не только бригад, предназначенных для устройства и преодоления заграждений, но даже специальных заграждений… Ульяновское училище особой техники… было реорганизовано в училище связи». Когда напали немцы, оказалось, что в армии нет ни мин, ни взрывчатки, ни специалистов по их применению. Смею думать, что в 1933 году страна была лучше подготовлена к оборонительной войне, чем в 1941-м.


Лишь днем 26 июня в район северо-западнее Даугавпилса прибыли подразделения советского 5-го воздушно-десантного корпуса под командованием полковника И.С. Безуглова. Предпринятые им в течение двух дней контратаки с целью выбить немцев из Даугавпилса не дали результатов. Основной причиной этого явилось отсутствие у десантников пушек и слабое прикрытие с воздуха. Десантники вообще не предназначены для ведения такого рода боев, тяжелое вооружение им не положено по штату, поэтому поддерживали атаки «крылатой пехоты» всего шесть орудий.

В последних боях за Даугавпилс принял активное участие и корпус Лелюшенко, который еще 25 июня получил задачу выдвинуться в этот район и не допустить форсирования противником Западной Двины на рубеже Даугавпилс — Краслава. Во время марша из районов Идрицы и Опочки соединения мехкорпуса неоднократно подвергались бомбовым ударам вражеской авиации. Это снижало темпы движения и наносило урон личному составу и материальной части. Пока немцы с воздуха трепали колонны Лелюшенко, советские летчики прилагали все усилия, чтобы разрушить захваченные противником мосты. «С удивительным упорством, на небольшой высоте одна эскадрилья летела за другой с единственным результатом — их сбивали. Только за один день наши истребители и зенитная артиллерия сбили 64 советских самолета», — пишет Манштейн.

27 июня 21-й мехкорпус находился еще в 20–30 км от Даугавпилса. Получив сообщение о том, что город уже занят противником, Лелюшенко в соответствии с полученными распоряжениями решил с утра следующего дня начать наступление и выбить немцев с плацдарма. При этом 46-я танковая дивизия во взаимодействии с 5-м ВДК должна была уничтожить врага в западной части Даугавпилса, 185-я мехдивизия генерал-майора П.Л. Рудчука — в центральной части города, а 42-я танковая под командованием полковника Н.И. Воейкова — в восточной. Боевой порядок корпуса строился в один эшелон. Ширина полосы наступления и глубина задачи дня составляла около 20 км.

В 5 часов утра 28 июня соединения 21-го механизированного корпуса атаковали противника. Вскоре передовой отряд 46-й танковой дивизии ворвался в Малиновку, где встретил упорное сопротивление врага. Командир дивизии полковник В.А. Копцов решил нанести удар в обход Малиновки с запада. В результате немцы были выбиты из села и начали отходить к Даугавпилсу. На плечах отходившего противника советские танкисты ворвались в северо-западную часть города, где ввязались в упорные бои с 8-й танковой дивизией. Боевые действия 185-й мотострелковой дивизии в центре полосы наступления корпуса успеха не имели. Дивизия была остановлена в 15–20 км от города. Передовой отряд 42-й танковой дивизии под командованием майора A.M. Горяинова западнее Краславы уничтожил подразделение 121-й пехотной дивизии 16-й немецкой армии, которое форсировало Западную Двину. Однако дальнейшее продвижение советских войск было остановлено восточнее Даугавпилса.

Более того, к концу дня после массированных ударов немецкой авиации 56-й моторизованный контратаковал и отбросил 21-й мехкорпус на 40 км от города. К этому времени Лелюшенко потерял большую часть своих танков.

Советское Информбюро сообщило: «В течение 28 июня наши войска, отходящие на новые позиции, вели упорные арьергардные бои, нанося противнику большое поражение. На Шауляйском направлении наши войска захватили много пленных, значительное количество которых оказалось в состоянии опьянения». Карманы у этих пленных были, как водится, набиты фотографиями «замученных женщин, детей, стариков. Меня это потрясло: в ту пору я еще не представлял себе, что гитлеровцы дошли до такого садизма», — сообщает нам генерал армии Г.И. Хетагуров. Непонятно только, когда и где танкисты Манштейна, которые четыре дня без отдыха рвались к двинским мостам, успели замучить столько народу, разве что в Восточной Пруссии?

Генерал Манштейн стремился продолжить свой рейд по тылам противника, но командующий танковой группой приказал ему остановиться. Гёппнер опасался, что 56-й мотокорпус, оторвавшийся от основных германских сил на 100–130 км, может оказаться в окружении, и потому решил подождать выхода к Двине войск 16-й армии и корпуса Рейнгардта. Манштейн заскучал: «Цель — Ленинград — отодвигалась от нас в далёкое будущее, а корпус должен был выжидать у Двинска».

В полосе обороны 8-й армии противник до 29 июня активных действий не вел, подтягивая войска к Западной Двине. Отдельные советские части в это время прорывались на восток, в частности остатки 12-го мехкорпуса, в котором осталось около 40 танков, отошли за реку в районе Риги. Штаб корпуса, полностью потерявший всякую связь с командованием и своими частями, был в этот день окружен в лесах южнее Борисели и уничтожен немцами. Раненый генерал Шестопалов попал в плен и умер от ран 6 августа в лагере военнопленных в Шауляе.

29 июня 41-й моторизованный корпус форсировал Двину в районе Крустпилса. А 30 июня передовым отрядом 26-го армейского корпуса 18-й германской армии были захвачены мосты в Риге. Все это исключительно осложнило положение 8-й армии, которая отступала на правый берег медленнее, чем наступал противник. С целью обеспечения отхода советских войск части 10-го стрелкового корпуса внезапным ударом с востока выбили врага из Риги, а затем взорвали мосты через Двину. 1 июля Рига была оставлена.

Командование группы армий «Север» в период с 29 июня по 1 июля накапливало силы на плацдармах для последующих операций и приводило соединения в порядок. Согласно приказу немецкого Главнокомандования сухопутных войск, соединения 4-й танковой группы должны были начать стремительное наступление в направлении на Остров и Псков с целью отрезать оборонявшимся в Прибалтике советским войскам путь отхода южнее Чудского озера.

56-й мотокорпус полностью сосредоточился в районе Даугавпилса, включив в себя третье моторизованное соединение — дивизию СС «Мертвая голова»; 41-й моторизованный корпус — в районе Крустпилса. Одновременно к Двине подтянулась пехота 18-й и 16-й армий.

Казалось бы, у командования Северо-Западного фронта появилась возможность укрепить свои позиции за речной преградой и организовать прочную оборону. Этого опасался и Манштейн: «…после внезапного рейда корпуса на Даугавпилс прошло уже шесть дней. Противник имел время преодолеть тот шок, который он получил при появлении немецких танков на восточном берегу Двины». Однако советское командование совершало одну ошибку за другой. Вначале войскам 24-го и выделенного из резерва Ставки 41-го стрелкового корпуса 29 июня было приказано сосредоточиться в районах Виляка, Остров, полностью доукомплектоваться и быть готовыми нанести контрудар на Даугавпилс с целью восстановления обороны 27-й армии по Западной Двине. На другой день это решение было отменено и принято другое. Командующий фронтом отдал войскам приказ на отход в Псковский, Островский и Себежский укрепленные районы. Войска приступили к исполнению этого приказа. И наверняка это было самое правильное решение в данной обстановке. «Посади людей в окоп, поставь у них за спиной, на пригорке, хорошую батарею, и в таких условиях даже не слишком хорошие солдаты остановят противника, в три раза превосходящего их по численности» — вот рецепт полковника Лаймана времен Гражданской войны в США.

Однако 1 июля немцы не вели активных действий. Советская фронтовая разведка доложила, что численность войск противника на даугавпилсском плацдарме составляет около пехотной дивизии, усиленной танками. Узнав об этом и учитывая требования Ставки о ликвидации вражеских плацдармов, комфронтом отменил свой приказ от 30 июня и вновь потребовал от войск подготовки к наступлению, которое должно быть начато 2 июля. Сам приказ о наступлении был отдан в час ночи 2 июля. Исходное положение для наступления войска должны были занять к 10 часам утра. 8-й армии надлежало ликвидировать крустпилсский плацдарм, а 27-й — уничтожить противника в районе Даугавпилса. Вновь готовилась авантюра нового контрудара: без подготовки, без разведки, без взаимодействия.

Во исполнение этого приказа в армиях в первую очередь приняли меры к тому, чтобы остановить отход войск и возвратить части на рубеж Западной Двины в ранее занимаемые ими районы. Утром 2 июля войска фронта все еще находились в движении и не были готовы ни к наступлению, ни к обороне. Как уже говорилось, начало советской атаки намечалось на 10 часов утра. В этот же день, но значительно раньше — в 5 часов утра, при поддержке всей авиации, возобновили наступление немцы.

Понесшие в боях под Даугавпилсом значительные потери, будучи не подготовленными к обороне, войска 27-й армии не смогли противостоять мощным ударам противника и начали отходить в северо-восточном направлении. В составе 5-го воздушно-десантного и 21-го механизированного корпусов в этот момент оставалось 4296 человек, 74 орудия и 7 танков. Против них действовали одна танковая и две моторизованные дивизии корпуса Манштейна. Немцы прорвали оборону советских войск и, наступая вдоль шоссе Даугавпилс — Остров, к исходу дня вышли в район 20–25 км южнее Резекне.

В этих боях бойцы Лелюшенко совершали прямо-таки былинные подвиги: «Автоматчик И.П. Середа из полка Ермакова в одном из боев оказался рядом с неприятельским танком, остановившимся за укрытием и ведущим огонь из пулемета (пушка, по-видимому, была выведена из строя). Советский воин дерзнул его уничтожить, но пулей броню не пробьешь. Храбрец прокрался по канаве с тыла, быстро вскарабкался на танк и ударами саперного топора вывел из строя пулемет и экипаж танка. Огонь прекратился». Сам боец остался жив и был удостоен звания Героя Советского Союза.

С утра 3 июля немцы продолжили наступление по всему фронту. В этот день 41-му моторизованному корпусу удалось развить успех на стыке двух советских армий. С целью ликвидации этого прорыва командование фронта выдвинуло части 12-го мехкорпуса, во временное командование которым вступил начальник автобронетанкового управления полковник П.П. Полубояров. В корпусе оставалось 35 танков, и сделать они ничего не смогли.

«3-й механизированный корпус не существует, — говорилось в донесении начальника автобронетанкового управления фронта. — Остатки 12-го механизированного корпуса и остатки личного состава 3-го механизированного корпуса необходимо свести вместе, расположив их в районе города Луга для нового формирования».

Вследствие быстрого продвижения германских подвижных соединений на островском направлении войска 8-й армии были вынуждены отходить на север, а соединения 27-й армии — на северо-восток и восток. Направление на Остров оказалось неприкрытым. Это произошло главным образом потому, что советские части действовали разрозненно и не организовали тесного взаимодействия между собой. Организация связи была традиционно безобразной, управление войсками было затруднено, а зачастую и невозможно. В течение дня 3 июля связь штаба фронта со штабами армий почти отсутствовала.

8-я армия была разрезана на части: 10-й стрелковый корпус генерал-майора Николаева был отброшен к Таллину, а остатки 11-го корпуса откатывались на Лугу. Завершался полный разгром Северо-Западного фронта.

Следя за событиями на этом направлении, Ставка Главного командования еще 29 июня дала указание заблаговременно организовать оборону на рубеже реки Великой и прочно закрыть направление на Ленинград. Она приказала 22-й, 41-й стрелковые корпуса и 1-й механизированный корпус, находившиеся в резерве, сосредоточить в районах Псков, Остров, Порхов. Опираясь на Псковский и Островский укрепрайоны, эти соединения должны были подготовить прочную оборону на ленинградском направлении.

1-й механизированный корпус, которым командовал генерал-майор М.Л. Чернявский, был полностью укомплектован и имел 1039 танков. Однако к моменту развертывания боевых действий на псковско-островском направлении он был раздерган по частям и потерял свое значение как крупное подвижное соединение. Его 1-ю Краснознаменную танковую дивизию перебросили на Северный фронт, а 163-ю механизированную полковника К.Ю. Андреева переподчинили командованию 27-й армии. Фактически в подчинении генерала Чернявского осталась только 3-я танковая дивизия генерал-майора И.М. Кузнецова, разместившаяся в лесу в 20 км северо-западнее Пскова, но и из ее состава один танковый и один механизированный полки передали 41-му стрелковому корпусу.

41-й стрелковый корпус генерала И.С. Кособуцкого (90-я, 111-я, 118-я, 235-я стрелковые дивизии) с 1 июля начал выгружаться на станциях Псков и Черская. По окончании сосредоточения он должен был занять Островский и Псковский укрепрайоны. Все его дивизии были полностью укомплектованы личным составом, но как и абсолютное большинство соединений Красной Армии, не имели инженерного имущества и средств связи, во всяком случае радиостанций не было ни одной. Входивший в состав фронта 22-й стрелковый корпус сосредоточивался в районе Порхова, а 24-й — в районе Острова. Таким образом, в резерве было еще 10 свежих дивизий.

4 июля в командование Северо-Западным фронтом вступил генерал-майор Собенников. 8-ю армию у него принял генерал-лейтенант Ф.С. Иванов. Прежнее командование сгинуло в окружении, и о его судьбе ничего не было известно. Генерал-полковник Кузнецов, проявивший в полной мере свою полководческую бездарность, как выяснилось позднее, остался жив, в начале августа выбрался к своим и в дальнейшем командовал различными армиями. Правда, маршалом Сталин его не сделал.

Тем временем войска 4-й танковой группы разделились: корпус Манштейна, передав 3-ю мотодивизию в подчинение Рейнгардту, резко повернул в направлении на Себеж, Опочка; 41-й моторизованный корпус наносил удар на Остров. Немцы по-прежнему выигрывали в темпе: оборону в Островском районе в этот момент занимали лишь 154-й отдельный пулеметный батальон и 398-й стрелковый полк 118-й дивизии, не имевший артиллерии, гранат, противотанковых мин. Сюда должна была прибыть 235-я стрелковая дивизия, но ее эшелоны, следовавшие от Иваново, задержались в пути.

Между тем утром 4 июля 1-я танковая дивизия достигла южной окраины Острова, с ходу форсировала реку Великая и к вечеру овладела городом. Маневр был значительно облегчен тем, что русские вновь не успели взорвать автодорожный и железнодорожный мосты, которые и были успешно захвачены немецкими мотоциклистами. Советские войска, вступавшие в бой с колес, противостоять противнику не смогли и поспешно оставили оборонительные позиции. 56-й мотокорпус Манштейна в это время, с трудом преодолевая болотистую местность, продвигался к Себежскому укрепрайону, в котором закрепились части 21-го мехкорпуса Лелюшенко.

Оценив обстановку, генерал Собенников приказал командирам 41-го стрелкового и 1-го механизированного корпусов с рассветом 5 июля уничтожить немецкие части в районе Острова и восстановить оборону по реке Великая. Для решения поставленной задачи были выделены 468-й стрелковый полк 111-й дивизии и 3-я танковая дивизия с тяжелыми машинами КВ-1 и КВ-2.

В 16 часов советские танкисты ворвались в город, обратив противника в бегство. На следующий день бои в районе Острова разгорелись с новой силой, приняв еще более ожесточенный характер. Однако по уже ставшей традицией привычке красные командиры не организовали взаимодействие, вследствие чего дрались в отрыве друг от друга. То есть танки без пехоты, пехота без танков и каждый сам по себе. Поэтому закрепить успех им не удалось. Дважды танкисты врывались в Остров, потеряли в атаках 140 боевых машин, но без поддержки пехотных соединений удержать его не смогли.

Немцы, подтянув дополнительные силы — подоспела 6-я танковая дивизия, сломили 6 июля сопротивление обескровленных советских частей и вынудили их к отходу.

В докладной записке на имя члена Военного совета Северо-Западного фронта корреспондент «Красной Звезды» М. Косарев Писал: «…командир 5-го танкового полка Посенчук рассказывал о бое за Остров. Из его рассказа следует, что сил у немцев на Островском направлении очень мало и что захват города нашими частями сорвался только лишь потому, что с поля боя постыдно дезертировала 111-я стрелковая дивизия, ее командиры бежали первыми, споров петлицы и сняв знаки различия. Наших сил под Островом сосредоточено очень много, но все они действуют вразнобой, не осуществляя никакого взаимодействия».

7 июля германским танкам удалось прорваться через боевые порядки корпуса и стремительно выдвинуться к Пскову. Для ликвидации прорыва советское командование утром 8 июля приказало 41-му стрелковому и 1-му механизированному корпусам нанести контрудар и уничтожить противника.

Однако пока они готовились к контратаке, германские войска в 12 часов дня возобновили наступление. Соединения 41-го мотокорпуса обрушились на части 41-го стрелкового, которые в беспорядке отошли за реку Великая. К тому времени артиллерия советских стрелковых дивизий осталась без боеприпасов, личный состав был деморализован видом отступавших через их боевые порядки на восток тылов 8-й и 27-й армий и нередко самовольно оставлял позиции, присоединяясь к бегущим. Положение усугублялось безнаказанностью действий вражеской авиации. Остатки 1-го мехкорпуса отступали к Порхову. Весь этот погром, включая и прорыв «Линии Сталина», немцы учинили силами четырех дивизий.

Правда, им не удалось ворваться в Псков с ходу. На этот раз мосты через реку Великая и ее притоки советские саперы успели взорвать, не дожидаясь даже отхода своих частей. Оставшиеся на западном берегу подразделения 118-й, 111-й стрелковых дивизий и 25-го укрепрайона, бросив всю технику и тяжелое вооружение, форсировали реку на подручных средствах.

8 июля командующий Северо-Западным фронтом приказал войскам перейти к упорной обороне на рубеже Псковский укрепрайон — река Великая — река Череха и далее по восточному берегу Великой до Опочки и южнее. Одновременно с этим он потребовал создать группировки на флангах порховского направления для нанесения контрудара с целью уничтожения прорвавшегося противника. В этих самых контрударах фронт уже потерял около 2000 танков. Командующему 11-й армией было приказано 9 июля прибыть в Дно и объединить под своим командованием усилия 41-го, 22-го стрелковых и 1-го механизированного корпусов.

И снова немцы опередили. К вечеру 9 июля моторизованный корпус Рейнгардта обошел Псков с востока, начал развивать наступление на Лугу. Деморализованные войска 41-го советского корпуса разбегались. Его разрозненные части, потерявшие связь с вышестоящими штабами, были обнаружены командованием только 13 июля под Стругами Красными, Щирским и Лугой. Генерал Кособуцкий и отвечавший за оборону Пскова командир 118-й стрелковой дивизии генерал-майор Н.М. Гловацкий «за трусость, бездействие власти, развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций» пошли под трибунал.

К этому времени немецкому командованию стало ясно, что Манштейну с двумя дивизиями не прорвать Себежский укрепрайон, и его войска перебросили обратно в район Острова.

Падение Пскова означало, что группа армий «Север» выполнила первую половину своей стратегической задачи, вторгнувшись подвижными соединениями в пределы Ленинградской области. Сражение в Прибалтике заняло всего 18 суток. В нем приняли участие 40 советских дивизий, в том числе 7 танковых и 4 механизированные, но несмотря на численное превосходство своих сил, Красная Армия проиграла вчистую. Ее потери составили почти 90 тысяч человек (большей частью пленными), 3651 орудие и миномет, 990 боевых самолетов, 2523 танка (по 140 машин в сутки!). Советские войска отступили на 400–450 километров, кораблям Балтийского флота пришлось перебазироваться из Либавы (Лиепаи) и Виндавы (Вентспилса) в Таллин.

Без оперативной паузы с рубежа Псков — река Великая немецкие моторизованные корпуса устремились к Луге и Новгороду.


ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ

В полосе Западного особого военного округа немецкая артподготовка началась в 3.15 утра, накрыв огнем советские войска, расположенные в приграничной зоне. Одновременно с этим границу перешли группы разграждения, отряды по захвату мостов и уничтожению пограничных постов. В 3.40 германская авиация начала бомбить воинские гарнизоны, аэродромы, железнодорожные узлы и другие важные объекты.

От первых массированных ударов авиации серьезно пострадали военно-воздушные силы округа. Так, в результате вражеских налетов на расположение 10-й смешанной авиадивизии были сожжены почти все самолеты штурмового авиаполка и 75% авиации истребительного полка в Пружанах. В дальнейшем сохранившиеся самолеты дивизии были сведены в одну эскадрилью. В 123-м истребительном полку на аэродроме Именин в районе Кобрина осталось 10 исправных самолетов. Если в первый день войны вся Советская армия потеряла 1200 самолетов, то Западный фронт лишился сразу 738 машин.

Буквально с первых минут советские дивизии, расположенные вблизи государственной границы, оказались в крайне тяжелом положении. Сигналом тревоги для большинства соединений практически послужили разрывы немецких бомб и снарядов. Не сумев занять рубежи, которые они должны были оборонять, войска в первые часы войны понесли чувствительные потери и вынуждены были вести бой в весьма невыгодных для себя условиях.

Только в половине шестого утра командующий Западным фронтом генерал Павлов отдал своим армиям боевое распоряжение: «Ввиду обозначившихся со стороны немцев массовых военных действий приказываю: поднять войска и действовать по-боевому». Советские соединения спешно выдвигались к границе и вступали в сражение, которое из-за неготовности к проведению оборонительных операций с самого начала складывалось неудачно. Подтягиваясь к фронту и вступая в бой по частям, разрозненные подразделения были не в состоянии остановить сильные подвижные группировки противника и тем более разгромить их. К концу дня немецкие танковые соединения, поддерживаемые бомбардировочной авиацией, вклинились на глубину до 50–60 км.

Особенно тяжелое положение сложилось на флангах Западного, фронта. На северном крыле танковая группа Гота нанесла удар в полосе 11-й армии и частично в стыке между Северо-Западным и Западным фронтами. Не встретив здесь организованного сопротивления, немцы форсировали Неман и глубоко охватили войска 3-й советской армии. Одновременно с фронта армию генерала В.И. Кузнецова атаковали пехотные соединения 9-й армии генерал-полковника Штрауса. Так против 56-й стрелковой дивизии, которая обороняла полосу шириной 40 км, наступал 8-й армейский корпус в составе трех дивизий.

Положение частей 3-й армии усугублялось трудностями организации управления, так как проводная связь была нарушена в первые же часы, а радиосвязь организовать не удалось. Противник беспрестанно бомбил Гродно, где находился штаб армии, все узлы связи были разрушены. Управление войсками осуществлялось только через делегатов связи, поэтому соответствующим было и качество этого управления. С фронтом штаб армии не имел никаких контактов в течение двух суток. Генерал Кузнецов не имел понятия и об обстановке на своих флангах, так как связь с соседями также отсутствовала.

Вследствие того, что войска, поспешно выдвигавшиеся к границе согласно планам прикрытия, не успели мобилизовать автотранспорт и не могли взять необходимых запасов, быстро стала сказываться нехватка боеприпасов и горючего.

Основные бои разгорелись в районе Августов, Гродно. В районе Гродно, прикрывая неудержимый отход соединений 4-го стрелкового корпуса, сражался 11-й механизированный корпус генерал-майора Д.К. Мостовенко, имевший в своем составе 414 танков. Командующий армией поставил корпусу задачу нанести удар северо-западнее Гродно, уничтожить наступающего противника. К этому моменту соединения мехкорпуса были рассредоточены на большом пространстве. Непосредственно в районе Гродно находилась только 29-я танковая дивизия полковника Н.П. Студнева; 33-я танковая дивизия, которой командовал полковник М.Ф. Панов, не укомплектованная боевыми машинами, была сосредоточена в 40 км от района предстоящих боевых действий. 204-я механизированная дивизия полковника A.M. Пирогова и штаб корпуса располагались в Волковыске. 22 июня 11-й механизированный для нанесения контрудара смог привлечь лишь 29-ю танковую дивизию. Другие соединения и части корпуса вступали в бой с ходу, по мере их прибытия в район боев.

В первой половине дня они вели ожесточенное сражение с 20-м армейским корпусом противника в 15 км западнее Гродно. 29-я танковая дивизия, развернувшись на 6-километровом фронте, атаковала немцев и отбросила их на 6–7 км к западу. Однако добиться больших результатов корпус в течение дня не смог и поставленной задачи не выполнил. Произошло это главным образом потому, что противник наносил сильные авиационные удары по боевым порядкам соединений, а советская авиация не смогла прикрыть свои войска. Кроме того, корпус вел боевые действия без поддержки пехоты и артиллерии, так как из-за отсутствия тягачей она была оставлена в районах дислокации. И хотя у немцев на данном направлении вовсе не было танков, потеряв множество боевых машин от ударов пикировщиков и противотанковой артиллерии, советские танкисты вынуждены были отступить. Согласно донесению разведотдела 9-й армии вермахта, в первый день войны под Гродно было подбито 180 советских танков.

В это время сосед справа — 11-я армия генерала Морозова — отходила на Каунас и Вильнюс, обнажая правый фланг 3-й армии. К исходу дня угроза охвата флангов армии и прорыва немецких войск к переправам через Неман у Лунно и Мостов стала вполне реальной. Поэтому в ночь на 23 июня командарм принял решение отвести войска на рубеж рек Котра и Свислочь. Предполагалось создать сплошной фронт обороны восточнее и южнее Гродно. К утру 23 июня советские части оставили город. Чтобы замедлить темп вражеского наступления, саперы взорвали мосты через Неман и железнодорожную насыпь. В течение всего дня соединения 11-го мехкорпуса, прикрывая отход армии, сдерживали атаки немцев южнее города. К вечеру части 56, 85 и 27-й стрелковых дивизий закрепились на рубеже юго-западнее и южнее Гродно.

За эти два дня 3-я танковая группа продвинулась в глубь советской территории на 100 км. Так как войска генерала Морозова отходили на северо-восток, а соединения генерала Кузнецова — в юго-западном направлении, между советскими фронтами образовался 120-километровый разрыв, который был использован Готом для развития наступления на минском направлении.

Прикрывавшая левое крыло Западного фронта 4-я армия генерал-майора Коробкова также оказалась в неблагоприятной обстановке. В полосе этой армии противник развернул 20,5 дивизии, или свыше 40% всех сил группы армий «Центр», не менее половины артиллерии, инженерных и других средств усиления. В первом эшелоне немецкой ударной группировки находились три армейских корпуса, а также 24-й (генерал фон Гейер) и 47-й (генерал Лемельзен) мотокорпуса танковой группы Гудериана. Второй эшелон составлял 46-й (генерал фон Фитингоф) моторизованный корпус, дивизия СС «Рейх» и пехотный полк «Великая Германия». Здесь находился и резерв группы армий «Центр» — одна пехотная дивизия.

Таким образом, на брестско-минском направлении немцы создали мощную почти 460-тысячную группировку, имевшую 1021 танк и штурмовое орудие, 5953 орудия и миномета.

В 4.15 утра, по окончании артиллерийской подготовки, войска первого германского эшелона начали форсирование Западного Буга. Главный удар немцы наносили на участке Янув — Подляски — Славотыче, то есть во всей полосе 4-й советской армии, охватывая Брестский район. Танковые соединения Гудериана переправлялись через реку по обе стороны Бреста. 12-й армейский корпус, составлявший центр ударной группировки, наступал на Брест.

Переправы через Буг немецкие штурмовые группы захватили еще до начала артподготовки. И вновь встает перед нами вопрос о мостах. В полосе армии Коробкова было шесть мостов, которые после раздела Польши стали пограничными, и потому в мирное время ими никто не пользовался. Германская сторона по понятным причинам не ставила вопрос об их уничтожении. Но и советская сторона этот вопрос не поднимала. «Взрывать мосты на границе с государством, подписавшим с нами договор о ненападении, было как-то противоестественно», — объясняет нам бывший начальник штаба 4-й армии. Не могли мемуаристы хрущевских времен написать, что сами собирались мыть сапоги в Висле. Вот и приходилось генералам и маршалам выставлять самих себя в 1941 году инфантильными институтками, которые, с одной стороны, чувствуют, что «фашистский зверь уже изготовился к своему коварному прыжку», а с другой — «…не желая проявить бестактность по отношению к немцам, мы не решались даже минировать переправы».

Все эти мосты были захвачены немцами, и в короткие сроки через них переправилось огромное количество войск. Кроме мостовых переправ, использовались броды, лодки, плоты. Отдельные группы танков, снабженные специальными приспособлениями, позволявшими преодолевать водные рубежи глубиной до 4 метров, перешли на восточный берег Буга по дну реки.

Северо-западнее Зачопки реку форсировали дивизии 43-го и 9-го армейских корпусов. Им безуспешно пытались противостоять уже потрепанные части 49-й стрелковой дивизии и пулеметно-артиллерийские батальоны.

17-я танковая (генерал-майор фон Арним) и 18-я танковая (генерал-майор Неринг) дивизии — 47-го мотокорпуса — преодолели Западный Буг на участке Зачопки, Мокраны и, не встречая сопротивления со стороны ошеломленных подразделений 6-й стрелковой дивизии РККА, начали развивать наступление в направлениях Лыщицы, Мотыкалы.

3-я танковая (генерал-лейтенант Модель), 4-я танковая (генерал-майор Лангерман) и 1-я кавалерийская (генерал-лейтенант Фельдт) дивизии — 24-го мотокорпуса — к 7 часам форсировали Западный Буг на участке Кодень, Домачево. Их удар пришелся по подразделениям советской 75-й стрелковой дивизии. Отбросив их, немцы повели наступление в обход Бреста с юго-востока.

Война застала войска 4-й армии врасплох. В первые же часы большие потери от воздействия германской артиллерии и авиации понес основной состав гарнизона Брестского укрепрайона.

Брестская крепость как фортификационное сооружение давно утратила свое значение. Ее постройки использовались для размещения войск и складов в мирное время. Оборона крепости не предусматривалась. Но поскольку нападение Гитлера не «планировалось», а войск в Западную Белоруссию собрали много, грех было не воспользоваться «богатейшим казарменным фондом». Поэтому в крепости разместились две стрелковые дивизии и многочисленные части окружного подчинения: военный госпиталь, инженерный полк, автохлебозавод и батальон конвойных войск, обеспечивавший депортацию «враждебных элементов». В случае военных действий гарнизон должен был выходить в районы сосредоточения, организованно занимать оборону на подготавливаемых позициях в 62-м Брестском укрепленном районе и готовиться к нанесению «контрударов». Какое-либо противодействие противника при этом не предусматривалось.

План имел один недостаток: при внезапном нападении он был невыполним. Для выхода из крепости на восток можно было использовать только Северные ворота, но именно по ним противник сосредоточил наиболее сильный артиллерийский огонь. Вырваться из цитадели смогли лишь отдельные подразделения, вывезти какую-либо материальную часть не удалось. В кратком отчете о действиях 6-й Орловской Краснознаменной дивизии описано начало борьбы за крепость:

«В 4 часа утра 22 июня был открыт ураганный огонь по казармам, по выходам из казарм в центральной части крепости, по мостам и входным воротам и домам начальствующего состава. Этот налет внес замешательство и вызвал панику среди красноармейского состава. Командный состав, подвергшийся в своих квартирах нападению, был частично уничтожен. Уцелевшие командиры не могли проникнуть в казармы из-за сильного заградительного огня. В результате красноармейцы и младшие командиры без управления со стороны средних командиров, одетые и раздетые, группами и поодиночке, выходили из крепости, преодолевая обводной канал, реку Мухавец и вал крепости под артиллерийским, минометным и пулеметным огнем. Потери учесть не было возможности, так как разрозненные части 6-й дивизии смешались с разрозненными частями 42-й дивизии, а на сборное место многие не смогли попасть потому, что примерно в 6 часов по нему уже был сосредоточен артиллерийский огонь».

Ежеминутно на территории цитадели разрывалось до четырех тысяч снарядов и мин, в том числе калибра 210 и 600 мм. «Мы думали, что в цитадели все обращено в прах и пепел», — вспоминал пастор 45-й пехотной дивизии Рудольф Гшопф.

С началом артиллерийской подготовки в городе и крепости погас свет, прервалась телефонная связь. Средних командиров в батальонах насчитывались единицы. Командиры, сумевшие пробраться к своим подразделениям, вывести их не смогли. Все выходы из бастионного кольца находились под таким плотным огнем, что 98-й противотанковый дивизион при попытке прорваться из крепости был уничтожен почти целиком. Советская артиллерия, находившаяся в открытых парках, была разбита на месте. Взрывами и пожарами было разрушено большинство складов с неприкосновенными запасами дивизий. Таким образом, большое количество личного состава 6-й и 42-й стрелковых дивизий остались в местах постоянной дислокации не потому, что имели задачу оборонять крепость, а потому, что не смогли из нее выбраться. Так, из находившихся в крепости на момент нападения пяти батальонов 6-й дивизии (благо, большая часть подразделений была выведена в летние лагеря для участия в учениях, которые планировались на 22 июня) в районе сосредоточения удалось собрать менее двух батальонов бойцов 84, 333, 125-го стрелковых полков и девять орудий 131-го артполка.

В Бресте в Южном городке дислоцировалась и 22-я танковая дивизия. Положение дивизии совершенно не соответствовало решению каких-либо оборонительных задач, впрочем, наступательных тоже. Южный городок находился на ровной местности в 2,5 км от границы и был буквально набит боевой техникой. По тревоге танковая дивизия выходила в район Жабинки (то есть от границы на 25 км к востоку), при этом ей предстояло переправиться через реку Мухавец, пересечь Варшавское шоссе и две железнодорожные линии. Такой маневр и в мирное время представлял определенные трудности в исполнении. А в условиях внезапного нападения? Учитывали ли вообще советские планы прикрытия такую возможность? От ударов авиации и артиллерии, расстреливавшей военный городок чуть ли не прямой наводкой, дивизия потеряла сразу много личного состава, большую часть танков, артиллерии, автомашин и автоцистерн. Загорелись, а затем взорвались артиллерийский склад и склад горюче-смазочных материалов. Здесь же понес потери 204-й гаубичный артполк.

Командир 22-й танковой генерал-майор В.П. Пуганов с началом артиллерийского налета объявил боевую тревогу и приказал частям изготовиться для следования в назначенный по плану прикрытия район Жабинки. Командиры частей, как только артобстрел стал стихать, начали собирать людей, танки и автомашины. Для обеспечения сбора дивизии к реке Буг были высланы дежурные средства. Контратаковав противника в районе деревень Вулька и Волынка, батальоны 44-го танкового полка развернулись в боевой порядок на шоссе и при поддержке пеших танкистов 22-го мотострелкового полка прикрывали выход дивизии в район сбора. С 6 до 8 часов части 22-й танковой дивизии беспорядочно переправлялись через Мухавец, стремясь возможно быстрее выйти Варшавским шоссе и грунтовыми дорогами к Жабинке. Часть дивизии, оставшаяся без автомашин и танков, выходила пешком на Радваничи, вместе с ней следовали семьи офицерского состава. Значительная часть артиллерии дивизии и основных запасов была оставлена ввиду отсутствия автотранспорта. За это время погибли заместители комдива по политической и технической части, тяжело ранены начальник штаба и командир 44-го танкового полка.

Почти полностью были уничтожены немцами части, собранные по приказу округа на артиллерийском полигоне для проведения запланированных учений. Здесь находились два батальона 84-го стрелкового полка 6-й дивизии, подразделения 459-го стрелкового и 472-го артполков 42-й дивизии, танковая, артиллерийская и другая техника, а также 455-й полк корпусной артиллерии, выведенный для проведения стрельб. Начало артподготовки противника этими войсками было воспринято как неожиданное начало учений с боевой стрельбой, а то, что снаряды начали рваться в их расположении, отнесли к чьей-то халатности. Дело в том, что перед войной в Красной Армии практиковали применение на учениях боевых снарядов, отрабатывая наступление пехоты вслед за огневым валом. Чтобы обратить внимание на «ошибку», с полигона стали подавать световые и звуковые сигналы. И только понеся значительные боевые потери, командиры и войска поняли, что началась война.

204-й гаубичный полк сумел вывести из своего городка 33 орудия, но не смог переправиться через Мухавец, так как оба моста были забиты переправляющейся 22-й танковой дивизией. В ожидании возможности переправиться полк нес потери от ударов авиации и, потеряв надежду, ушел на Радваничи. Таким образом, ни 84-й стрелковый, ни 204-й гаубичный полки, отвечавшие за оборону Бреста, не смогли в ней участвовать. Учитывая, что третий батальон 84-го полка остался в крепости, у его командира для защиты города осталась лишь полковая школа, остатки полковой артиллерии и других подразделений. Большое количество личного состава 6-й и 42-й дивизий остались в Брестской крепости, не успев из нее выйти.

Из Северного городка удалось выбраться 447-му корпусному артполку с 19 орудиями (из штатных 36) и двум дивизионам 17-го гаубичного полка. С уходом из Бреста 22-й танковой дивизии город остался беззащитным. К 7 часам утра части 45-й и 34-й пехотных дивизий 12-го германского корпуса заняли Брест.

Около 4 тысяч бойцов и командиров 6-й и 42-й стрелковых дивизий, запертые в ловушке Брестской крепости, вместе с пограничниками 9-й заставы и конвоирами 132-го батальона НКВД, составили «бессмертный гарнизон».

Первый эшелон 4-й советской армии фактически был уже разгромлен, хотя ее командование этого не осознает. Во время бомбежек и обстрелов советские штабы потеряли почти все средства связи, под развалинами остались все документы, уцелел лишь узел связи штаба армии, расположенный в подвале в городе Кобрин. Нет знания обстановки, никаких данных о противнике и представления о собственных потерях. Генерал Сандалов вспоминает: «…командиры корпусов и дивизий, не имея постоянной связи с частями, не знали в первые часы войны истинных потерь и предполагали, что в районы сбора по тревоге части выйдут достаточно боеспособными, и противник не рискнет вторгнуться большими силами и направит на нашу территорию лишь отдельные банды».

Поэтому, например, командир 28-го стрелкового корпуса генерал-майор B.C. Попов считал, что ничего серьезного не произошло, и в 5.30 приказал командиру 6-й стрелковой дивизии «коротким контрударом выбить противника из Бреста», хотя выполнить эту задачу было не по силам не только уже небоеспособной 6-й дивизии, половина которой оказалась запертой в цитадели, но и всему корпусу. Но характерен стиль мышления советского генерала, а вернее, всего советского генералитета образца лета 1941 года.

Командование 4-й армии в первые два часа войны никаких самостоятельных решений не приняло. Убедившись, что действительно началась война, и получив из округа приказ «действовать по-боевому», оно пыталось проводить в жизнь довоенные схемы, которые не соответствовали реальности. К 10 утра в полосе армии создалась тяжелая обстановка, но осознать и оценить ее по-настоящему никто не смог. Только к полудню в адрес командования поступило несколько донесений о боевых действиях войск. После этого генерал Коробков отдал первые распоряжения: 28-му стрелковому корпусу не допустить дальнейшего продвижения противника на Жабинку; 14-му механизированному в составе 22-й и 30-й танковых дивизий сосредоточиться в районе Видомля, Жабинка, атаковать противника в Брестском направлении и восстановить положение.

Таким образом, войскам ставились заведомо невыполнимые задачи.

Во-первых, танковые дивизии еще не сосредоточились в районе Видомля, Жабинка, так, 30-я танковая под командованием полковника С.И. Богданова совершала под ударами неприятельской авиации 60-километровый марш из района Пружан. Во-вторых, возможность их совместного сосредоточения исключалась, так как 22-я танковая дивизия при отходе, из Бреста оказалась разделенной на две группировки и понесла большие потери. Лишь к 15 часам остатки дивизии Пуганова вышли в район сосредоточения. В частях осталось очень ограниченное количество боеприпасов, горючее было на исходе, продовольствие и кухни отсутствовали, средств связи не имелось. В-третьих, 14-й мехкорпус должен был перейти в атаку совместно с 28-м стрелковым корпусом, а 42-я дивизия этого корпуса продолжала выполнять прежнюю задачу — пыталась выйти в полосу своей обороны на правом фланге Брестского УРа, 6-я дивизия в это время отходила разрозненными группами. Рота танков из 205-й механизированной дивизии была переброшена на оборону Кобрина, но саму дивизию решили в район Жабинки не выводить, так как не хватало автотранспорта для переброски личного состава. Дивизия приводилась в боевую готовность в районе своей постоянной дислокации в Березе.

30-я танковая дивизия с 12 до 13 часов вошла в соприкосновение с противником. Ее передовой отряд вступил в бой с 18-й танковой дивизией немцев в районе Пилищей и на некоторое время остановил ее продвижение.

В целом же в первый день войны большая часть соединений 4-й советской армии потерпела серьезное поражение и в значительной степени потеряла боеспособность. Войска оставили линию укрепленного района и, не имея в тылу подготовленных оборонительных рубежей, вынуждены были вести бой в невыгодных условиях. Сильно поредевшие и страшно уставшие части 28-го стрелкового корпуса, едва сдерживая натиск превосходящих сил противника, все плотнее прижимались к Жабинке. Самолетный парк авиадивизий был уничтожен, так же как и почти все окружные склады. Большие разрушения были произведены на железных дорогах, все шоссейные и грунтовые дороги находились под непрерывным воздействием германской авиации.

Большие потери и полная неинформированность вызвали растерянность у командного состава всех степеней… Для управления войсками в сложных условиях обстановки после внезапного нападения превосходящих сил противника штабы соединений, как и штаб армии, оказались неподготовленными. Поэтому организованного управления боевыми действиями весь день не было. Для создания новых рубежей обороны, в первую очередь противотанковой, войска не имели ни времени, ни опыта, ни средств. В частях не оказалось саперных подразделений. В 28-м стрелковом корпусе полную боеспособность сохранили только 459-й стрелковый и 472-й артиллерийский полки 42-й дивизии, которые перед войной дислоцировались в районе Жабинки.

В такой вот непростой обстановке командование армии получило от штаба фронта ясный и «простой» приказ перейти в контрнаступление и разгромить противника. Основой для этого послужила Директива наркома обороны СССР №-2: «Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советские границы. Впредь до особого распоряжения наземным войскам границу не переходить».

Поэтому в боевом приказе, отданном войскам 4-й армии в 18.30, ни слова не говорилось об организации обороны. На 23 июня были поставлены следующие задачи: «Войска 4-й армии… с утра 23.6.41. переходят в наступление в обход Бреста с севера с задачей уничтожить противника, переправившегося через р. Западный Буг. Удар наносят 14-й механизированный корпус совместно с 28-м стрелковым корпусом.

14-му мехкорпусу с утра 23.06 нанести удар с рубежа Кривляны, Пилищи, Хмелево в общем направлении на Высокое с задачей к исходу дня уничтожить противника восточнее р. Западный Буг. На правом, заходящем фланге иметь 30-ю танковую дивизию, а для развития успеха и прикрытия правого фланга — 205-ю механизированную дивизию.

28-й стрелковый корпус наносит удар своим правым флангом в общем направлении на Брест, имея задачей к концу дня занять Брест. Атаку начать в 5.00 после 15-минутного огневого налета. Границу до особого распоряжения не переходить».

В приказе ничего не говорилось о противнике, поскольку данных о нем штаб армии не получил ни от своих войск, ни от авиации, ни от штаба фронта. Генерал Коробков, как и все командармы приграничных армий, механически выполнял волю вышестоящего начальства без учета конкретных условий, сложившихся в полосе армии. В его решении не учитывались ни группировка, ни силы и характер действий противника, ни состояние собственных войск. В Кремле продолжали «игры на картах», в которых «красные» всегда побеждают. Правда и то, что командарм-4 не был самостоятелен в приеме решения, однако ни генерал Коробков, ни его штаб, ни командиры корпусов даже и не пытались поставить перед штабом фронта вопрос о целесообразности проведения контрудара и внести предложения о переходе к обороне.

На основе приказа из армии генерал-майор С.И. Оборин в 20 часов отдал 14-му мехкорпусу свой боевой приказ № 1, согласно которому корпус в 4 часа 23 июня переходил в контратаку с задачей окружить и уничтожить противника в районе Подлесье, Ивахновичи, Хмелев. Командир корпуса приказал комдивам в течение ночи привести свои части в порядок, дополучить боеприпасы, горючее и продовольствие. 205-й механизированной дивизии задача не ставилась: Оборину удалось убедить штаб армии в нецелесообразности ее привлечения к контрудару.

Внешне все как будто налаживалось. Приказ войскам отдан, далее — подготовка, утром — контрудар и разгром прорвавшихся «банд». Советские военачальники словно находились в виртуальной реальности, переставляя на шахматной доске зачастую уже несуществующие «фигуры». А между тем уже полностью уничтожены оба окружных артсклада, и получить снаряды и патроны войскам армии негде. Не хватало машин для подвоза горючего, не приходилось рассчитывать на поддержку своей авиации. Взаимодействие между 28-м стрелковым корпусом и танкистами Оборина в предстоящем ударе штаб не организовал. Оно свелось лишь к вызову на КП армии командиров и начальников штабов и постановке им задач. Те, в свою очередь, ограничились постановкой задач дивизиям. На весь 14-й мехкорпус имелась лишь одна радиостанция 5-АК, проводных средств связи не было. Все это почти не давало никаких шансов на успех задуманной операции.

Уже в ночь на 23 июня генерал Коробков настоял на выполнении своего первоначального решения об участии в наступлении 205-й мехдивизии. Последняя выделила большую часть имевшегося автотранспорта и создала два импровизированных мотострелковых батальона, которые направила к линии фронта: один — в 30-ю танковую дивизию, а другой, совместно с танковым полком (40 танков) — в 28-й стрелковый корпус в район Федьковичей. Сюда же к началу контрудара прибыл командующий армией. Проверяя готовность своих войск, генерал Коробков был потрясен, обнаружив почти всех людей спящими; и в частях, и в штабах — соединения продолжали жить по мирному распорядку.

В 6 часов утра 23 июня 14-й механизированный, 28-й стрелковый корпуса и 75-я стрелковая дивизия начали контратаки против германских частей. Советским войскам удалось достигнуть незначительного успеха только в районе Жабинки и в полосе 75-й дивизии. Здесь они потеснили противника на запад. Однако на других участках немцы, поддержанные артиллерийским огнем и авиацией, перешли в наступление и своими танковыми дивизиями начали быстро продвигаться в направлении Кобрина и Пружан.

Советская группировка, действовавшая в районе Жабинка, Федьковичи, понесла большие потери и начала отходить в район Кобрина. На этом направлении возникла угроза удара во фланг и тыл со стороны 4-й танковой дивизии фон Лангермана. 22-я танковая дивизия Пуганова, у которой перед началом атаки имелось около 100 танков, в бою под Жабинкой понесла потери и под угрозой окружения тоже отступала на Кобрин. К 16 часам погиб командир дивизии генерал Пуганов, в частях оставалось не более 40 танков.

30-я танковая дивизия полковника Богданова утром имела примерно 130 танков. В ходе боя дивизия понесла большие потери в личном составе и боевой технике от огня противотанковой артиллерии, немецких средних танков и пикирующих бомбардировщиков. Затем, будучи обойденной с севера 17-й танковой дивизией, она быстро начала откатываться к Пружанам. После 7.30 на подступах к Пружанам 30-я танковая вступила в бой с дивизиями Лемельзена и Неринга. Этот бой являлся характерным для первых дней войны. Советские командиры не допускали мысли, что танковые войска могут вести оборонительные действия на определенном рубеже. Правомерными считались, лишь танковые атаки. Такие атаки превращались во встречный танковый бой, дуэли танковых экипажей, и немцы здесь были сильнее. А вообще, дуэлей они старались избегать в принципе, поскольку танки должны были выполнять другую работу — уничтожать вражескую пехоту и огневые точки, совершать прорывы и громить тылы, а для борьбы с бронетехникой предназначалась противотанковая артиллерия. Именно от ее огня советские машины и несли наибольший урон.

Вступать во встречный бой на равнинной местности при господстве противника в воздухе было, конечно, весьма героично, но тактически неграмотно и нецелесообразно. Впрочем, воздействие ударов с воздуха на бронетехнику сильно преувеличено, поскольку в движущийся танк не так-то просто попасть, но вот на нашу пехоту, которой постоянно талдычили, что в воздухе будут безраздельно царить «сталинские соколы», бомбардировки оказывали деморализующее воздействие.

Нашему героизму немцы успешно противопоставляли свой профессионализм. Наиболее характерным способом действий германских танковых соединений в первые дни войны являлось наступление вдоль основных магистралей и дорог, которых в Западной Белоруссии было не так уж много. «Наши моторизованные войска вели бои вдоль дорог или вблизи их, а там, где дорог не было, русские в большинстве случаев оставались недосягаемы», — подтверждает генерал Блюментрит.

Войдя в соприкосновение с советскими войсками, передовые части силой не более танкового батальона легких и средних танков и батальона мотопехоты при поддержке 2— 3 дивизионов артиллерии среднего калибра и авиации предпринимали попытку с ходу преодолеть сопротивление противника. Впереди, как правило, наступали более маневренные легкие танки и мотопехота с целью выявления системы огня русской обороны. В случае неудачи выдвигались группы по 5–10 средних танков, которые своим огнем подавляли противотанковую артиллерию, огневые средства и живую силу обороняющихся. Затем на больших скоростях атаковали легкие танки совместно с мотопехотой. Нередко на броне танков транспортировались пулеметы или минометы с расчетами для занятия более выгодных позиций и поддержки своей пехоты.

Если после повторной атаки не удавалось прорваться в глубину обороны или нащупать слабое место, фланг или стык, снова наносили удары артиллерия и авиация, а затем атаковали средние танки. Действиям авиации предшествовала воздушная разведка. С началом движения танков в атаку авиация бомбовыми ударами и пулеметно-пушечным огнем по боевым порядкам противника, позициям артиллерии и тылам стремилась максимально подавить оборону, посеять панику и принудить советские войска к отходу.

При встрече с более подготовленной обороной, а также при форсировании рек немецкие подвижные части стремились прорвать оборону или овладеть переправами с ходу и в случае неуспеха проводили артиллерийскую и авиационную подготовку продолжительностью 45 минут и более. В этом случае артиллерия несколькими дивизионами вела огонь по площадям осколочными снарядами и шрапнелью скачками на 1–2 деления прицела. Огонь корректировался с помощью самолетов. При отсутствии открытых флангов немцы с целью выявления слабых мест наступали небольшими силами на широком фронте, а затем главными силами наносили удар в установленном уязвимом пункте. При достаточно хорошо организованной обороне германские части действовали очень осторожно и, понеся даже незначительные потери, отходили в исходное положение.

Теперь почувствуем разницу! Вспомним и еще увидим не раз, как самоуничтожались в неорганизованных контрударах целые мехкорпуса, которые посылались в бой без разведки, без поддержки авиации, без связи и взаимодействия, без снабжения горючим и боеприпасами.

А ведь немецкая метода была известна и хорошо изучена в Советском Союзе на примере Польской и Французской кампаний вермахта. Более того, задолго до войны в РККА была разработана тактика подвижной обороны против ударных группировок противника. Суть ее изложена, например, в работе С.Н. Аммосова «Тактика мотомехсоединений», изданной в 1932 году:

«Подвижная оборона преследует цель: заставить противника развернуться, подготовить удар, а самому ускользнуть невредимым из-под обрушивающегося удара с тем, чтобы на следующем рубеже оказать такое же энергичное сопротивление его передовым частям, опять заставив его развертывать вновь свою артиллерию и т.п… Механизированное соединение способно деморализовать такими действиями наступающего противника, измотать его…» К 1941 году все эти рекомендации были изъяты из употребления в «самой наступающей» из всех армий. Оборонительные идеи были выжжены каленым железом, порой вместе с их носителями.

Вернемся теперь снова в 23 июня.

Пока 30-я танковая дивизия вела встречный бой, главные силы германской 17-й танковой дивизии обошли Пружаны с севера и ударили в тыл советским войскам. Части Богданова были отброшены на восток, потеряв за утро 60 машин. Командующие армией и мехкорпусом повлиять на ход этого боя никак не могли, так как не имели резерва сил и средств.

После провалившегося контрудара части 14-го и 28-го корпусов еще более перемешались и утратили боеспособность, практически не управляемые дивизии откатывались к Кобрину. В 9.30 генерал Коробков доложил командованию фронта: «Слабоуправляемые части, напуганные атаками с низких бреющих полетов авиации противника, отходят в беспорядке, не представляя особой силы, могущей сдержать противника. Попов и Оборин проявляют неустойчивость, преждевременно отводят части и особенно штабы». И сообщил о решении перейти к обороне на рубеже реки Яссельда, Дрогичин, Кублик с целью приведения частей в порядок.

В результате отхода войск 4-й армии и захвата немцами Пружан и Березы путь для наступления на Слоним и Барановичи — в тыл советской 10-й армии — оказался открытым. Все яснее вырисовывались «клещи», отсекавшие белостокский выступ…


В полосе 10-й армии наступала часть сил (8 пехотных дивизий) армии фельдмаршала Клюге. С самого начала боевых действий штаб генерал-лейтенанта К.Д. Голубева имел крайне неустойчивую связь со своими войсками. Например, вообще не было данных о положении дел в 5-м стрелковом корпусе. И конечно, была потеряна вся авиация. В первый день были уничтожены склады горючего и боеприпасов.

Чтобы остановить противника, наносившего основной удар по левому флангу, Голубев ввел в сражение 13-й механизированный корпус под командованием генерал-майора П.Н. Ахлюстина. Недоукомплектованный техникой корпус имел в своем составе «всего» 282 легких танка, правда, у противника танков не было вообще. Однако контрудара не получилось. Советские дивизии действовали разрозненно, не имея связи ни между собой, ни со штабом корпуса.

Так, получивший назначение 23 июля батальонный комиссар Д.И. Кочетков, выехав из Белостока, двое суток колесил по лесным дорогам, забитым войсками и беженцами, в поисках штаба 31-й танковой дивизии полковника Г.А. Колиховича. После неудачной контратаки она занимала оборону в районе Бельска без соседей на флангах. 26 июня, когда противник вышел в тыл, в дивизии осталось два бронеавтомобиля и два десятка грузовиков.

Соединения 13-го мехкорпуса не смогли задержать продвижение пехотных дивизий немцев, поддержанных бомбардировочной авиацией, и с рубежа реки Нужец отходили на восток, бросив всю оставшуюся технику. «Технику, лишенную горючего, пришлось уничтожить, — вспоминал Кочетков. — Сожгли мы и все документы отдела политической пропаганды. Не поднялась у меня рука только на чистые бланки партийных билетов». В дальнейшем при отступлении через Беловежскую пущу части корпуса распались на отдельные, несвязанные между собой группы. Генерал Ахлюстин, пытавшийся соединиться с основными силами фронта во главе одной из таких групп, погиб при перенраве через реку Сож.

Более упорно сопротивлялись соединения правого фланга и центра 10-й армии. Они держали оборону в Осовецком укрепленном районе и не позволяли противнику быстро продвигаться вперед. Но в связи с отступлением соседней 3-й армии, правому флангу 10-й пришлось отступить за реку Бобр.

Со штабом фронта армия потеряла связь в первые минуты войны. Ввиду этого вечером 22 июня генерал Павлов отправил в Белосток самолетом своего заместителя генерал-лейтенанта И.С. Болдина с задачей установить положение 10-й армии и, в зависимости от обстановки, организовать контрудар на гродненском или брестском направлении. К тому времени генерал Болдин был испытанным «водителем» конно-механизированных групп, участвовавших в «освобождении» Западной Белоруссии, Бессарабии и Буковины. Правда, тогда ему не мешал противник.

Прибыв на место, Болдин по одному ему известным причинам сразу пришел к заключению, что в связи с глубоким вклиниванием противника соединения 10-й армии оказались под угрозой разгрома. Поэтому он приказал генералу Голубеву в ночь на 23 июня отвести войска на восточный берег реки Нарев и организовать здесь прочную оборону.

Однако Ставка и Военный совет Западного фронта считали, что имея под рукой полторы тысячи единиц бронетехники, вполне реально остановить и разгромить прорвавшуюся германскую группировку. С целью ликвидации вражеского прорыва из сувалковского выступа Павлов решил нанести контрудар силами механизированных корпусов 3-й и 10-й армий. Болдину командующий приказал организовать ударную конно-механизированную группу в составе 6-го, 11-го мехкорпусов и 36-й кавалерийской дивизии и нанести удар в общем направлении на Белосток, Липск, южнее Гродно с задачей уничтожить противника — две пехотные дивизии 20-го армейского корпуса — на левом берегу Немана и не допустить выхода его частей в район Волковыска. Удар следовало нанести утром 23 июня во фланг охватывающей немецкой группировке. Все соединения, предназначавшиеся для проведения этой операции, передавались в оперативное подчинение генерала Болдина. Однако осуществить мощный контрудар советским войскам не удалось, вернее, вообще ничего не удалось.

В этот момент на направлении указанной оси наступления находился только 11-й мехкорпус 3-й армии, уже втянувшийся в бой, но установить с ним связь Болдин, у которого в подчинении были три авиационные эскадрильи, два эскадрона связи, восемь отдельных батальонов связи и тысяча (!) мотоциклистов, за пять суток так и не сумел, хотя расстояние до штаба генерала Мостовенко не превышало 70 км.

Оставался 6-й механизированный корпус, которым командовал генерал-майор М.Г. Хацкилевич. Он был полностью укомплектован и представлял собой одно из мощнейших ударных соединений Красной Армии. В корпусе имелся 1131 танк, в том числе 452 тяжелых KB и «тридцатьчетверки», 294 трактора, таскавшие 122-мм и 152-мм гаубицы, и почти 5000 автомашин. Днем 22 июня по приказу командующего армией корпус занял оборону на восточном берегу Нарева на 35-километровом фронте. 7-я танковая дивизия генерал-майора С.В. Борзилова — 358 танков, в том числе 201 тяжелый и средний — 22 июня получила от Голубева задачу уничтожить танковую дивизию противника, «прорвавшуюся» в район Белостока: «Дивизия, находясь на марше и в районе сосредоточения… все время находилась под ударами авиации противника. За период марша и нахождения в районе сосредоточения до 14 часов дивизия имела потери: подбито танков — 63, разбиты все тылы штабов». Аналогично происходило сосредоточение 4-й танковой дивизии генерала Потатурчева, потерявшей до 26% техники. На второй день дивизию Борзилова нацелили на Бельск, но и там вражеских танков не оказалось.

Для выдвижения в новый район механизированному корпусу необходимо было выйти из боя и совершить 45-километровый марш. Соединения 6-го кавалерийского корпуса генерал-майора Н.С. Никитина, хаотически перемещавшиеся по лесам, также находились в разных районах и уже понесли значительные потери. Таким образом, для сбора соединений формируемой конно-механизированной группы требовалось время. Само сосредоточение войск представляло трудности, так как немецкая авиация непрерывно предпринимала массированные налеты на колонны советских войск на марше.

Поэтому 23 июня по приказу командующего 3-й армией начал боевые действия только 11-й мехкорпус, не имевший понятия о своем участии в контрударе конно-механизированной группы, в то время как остальные соединения понесли потери еще до вступления в сражение и наступать в этот день не смогли.

24 июня вместо попыток организовать отвод главных сил фронта из-под угрозы их окружения, группа Болдина по-прежнему имела задачу контратаковать, а войска 10-й армии — оставаться на рубежах по рекам Бобр и Нарев, находившимся от линии Барановичи — Молодечно на расстоянии более 200 км. В помощь компании полководцев в штаб КМГ прибыл представитель Ставки маршал Г.И. Кулик, с ходу предложивший «снять знаки различия, выбросить документы, затем переодеться в крестьянскую одежду».

6-й механизированный корпус в этот день попытался ударить южнее Гродно по частям 20-го армейского корпуса. Однако продвижение советских танков было остановлено немецкими пикировщиками. Танковые и кавалерийские части группы понесли новые потери. Большое влияние на дальнейший ход событий оказал недостаток боеприпасов и горючего, подвоз которых просто не был организован.

На помощь 20-му немцы подтянули 8-й армейский корпус. В результате к 25 июня 6-й мехкорпус попал в гигантский карман юго-западнее Гродно, где и был полностью разгромлен. Из-за отсутствия горючего советским танкистам пришлось взорвать, сжечь и попросту бросить оставшиеся боевые машины. В этих боях погиб генерал Хацкилевич, генерал Никитин и командир 36-й кавдивизии генерал Е.С. Зыбин попали в плен. Отметим, что без толку была угроблена третья часть всех новейших танков РККА и что с германской стороны в этих боях не участвовало ни одного танка. Разрозненными группами, как пишет Болдин, войска 10-й армии «разбрелись по лесам». С одной из групп брел и маршал Советского Союза Кулик, без документов и в крестьянской одежде.

В итоге 25 июня положение Западного фронта продолжало ухудшаться. Так как связь со штабами армий периодически отсутствовала, командующий плохо знал обстановку и положение вверенных ему войск. Вместо заблаговременной организации обороны в Минском укрепрайоне генерал Павлов решил находившиеся северо-западнее Минска соединения выдвинуть в направлении Лиды с целью нанесения контрудара по наступавшей группировке противника. Поэтому еще в середине дня 24 июня командующий 13-й армией генерал-лейтенант П.М. Филатов получил приказ следующего содержания: объединить войска 21-го стрелкового корпуса и 8-й противотанковой артбригады и, прикрывшись с вильнюсского направления и обеспечив противотанковой бригадой оборону в районе Лиды, организовать наступление во взаимодействии с ударной группой Болдина.

Приказ этот не был полностью выполнен и привел лишь к ослаблению обороны северо-западных подступов к Минску. Некоторые соединения 13-й армии выдвинулись на указанные им новые рубежи. Как писал генерал Гот, «от одной заботы, которая волновала ОКХ перед войной, немецкое командование было освобождено: противник не помышлял, как бы ему уйти «в бескрайние русские просторы». Своими контрударами советское командование только облегчало задачу противнику. Вместо организации обороны на молодечненском и барановическом направлениях и быстрого отвода войск 3-й и 10-й армий из белостокского выступа командование Западного фронта продолжало выдвигать на запад войска вторых эшелонов. Происходило увеличение количества советских войск в районах Лиды и Волковыска, которые оказались обреченными на разгром по частям.

Пока развертывались бои в районе Лиды, севернее ее немцы беспрепятственно рвались к Минску. Утром 24 июня соединения 3-й танковой группы заняли Вильнюс и форсировали реку Вилия. На следующий день 57-й моторизованный корпус генерала Кюнтцена захватил Молодечно, перерезал железнодорожную линию Лида — Молодечно — Полоцк. Немецкие танки вышли к Минскому укрепрайону. В связи с переброской 21-го стрелкового корпуса в район Лиды Минский УР должны были оборонять прибывающие соединения 44-го стрелкового корпуса под командованием комдива В.А. Юшкевича. 64-я и 108-я дивизии этого корпуса из Смоленска и Вязьмы по железной дороге перевозились в Минск, а оттуда выдвигались в укрепленный район. В то же время 100-я и 162-я дивизии 2-го стрелкового корпуса сосредоточивались северо-восточнее и восточнее Минска, находясь в резерве командующего фронтом. В итоге к подходу танковых соединений противника к Минскому УРу советские войска еще не выдвинулись полностью в указанные им полосы и не могли подготовить устойчивую оборону. Северо-западные подступы к столице Белоруссии, ограниченные Вилейской низменностью и Налибокской пущей, оказались слабо прикрытыми.

Столь же неблагоприятно развивались события и на левом фланге фронта. Уже вечером 23 июня главные силы 47-го мотокорпуса группы Гудериана захватили Ружаны и начали выдвигаться на Слоним, небольшая часть его сил повернула на юго-восток с задачей перехватить Варшавское шоссе.

К этому времени войска 4-й советской армии удерживали рубеж Селец — Береза на реке Ясельда. Костяк обороны составила наиболее боеспособная 205-я механизированная дивизия полковника Ф.Ф. Кудюрова. Остатки танковых дивизий генерал Коробков решил вывести во второй эшелон на рубеж Коссово, Иванцевичи для приведения их в порядок. Оставив Кобрин и Пружаны, армия лишилась складов и баз снабжения горючим, за боеприпасами машины и подводы приходилось посылать на окружной артиллерийский склад в Пинске, не хватало продовольствия. Личный состав был в значительной степени деморализован. Так, при известии о появлении немецких танков на Варшавском шоссе в тылу войск, оборонявшихся в районе Березы, в частях поднялась паника. Начали быстро распространяться слухи о высаженном противником десанте и окружении. Все это не могло не сказаться отрицательным образом на устойчивости советской обороны.

Кстати, сам термин «оборона» вряд ли подходил для занятого рубежа. Были отрыты отдельные стрелковые ячейки, но перед ними не было установлено ни мин, ни инженерных заграждений. Красноармейцы занимали в основном открытые позиции, используя для маскировки деревья, ямы и кусты. Рядом на ровной местности стояли артиллерийские орудия и отдельные танки. Ввиду отсутствия взрывчатки не удалось даже взорвать мост через Ясельду, а другого способа его уничтожить не придумали.

Ночью генерал Павлов вызвал на связь командующего 4-й армией и, зная о состоянии войск, об отсутствии в армии авиации, боеприпасов и горючего, поставил задачу на завтра. Угадаете с одного раза какую? Правильно! «Упорно обороняясь по реке Ясельда, утром 24 июня совместным ударом в направлении Ружаны — 121-й стрелковой дивизией от Слонима и 14-м механизированным корпусом от Селец — выбить противника из Ружан, а затем из Пружан и перекрыть ему путь на Барановичи».

На рассвете 24 июня после авиационной и артиллерийской подготовки германские 3-я и 4-я танковые дивизии атаковали войска, оборонявшие рубеж Ясельды и легко прорвали их оборону. Остатки 28-го стрелкового корпуса начали отступать на северо-восток вдоль Варшавского шоссе. Их отход прикрывали механизированные и танковые подразделения 205-й мехдивизии и так и не поучаствовавшей в контрударе 30-й танковой. Однако 22-я танковая дивизия под командованием полковника И.В. Кононова во исполнение приказа комфронта с утра выступила на Ружаны с задачей выбить оттуда противника. Пробиться к Ружанам танки Богданова не смогли и в 8 часов отступили на Бытень.

Головные части 121-й и 155-й стрелковых дивизий в 5.00, через час после своего выхода из Слонима, были атакованы немецкими танками и отброшены: можно представить себе встречное столкновение на шоссе танковой и пехотной колонн. В начале девятого 47-й мотокорпус Лемельзена уже взял город. Положение 4-й армии становилось критическим. Наконец, в 9 часов штаб армии получил приказ занять и во что бы то ни стало удерживать рубеж реки Щара, куда выдвигались еще четыре дивизии 47-го стрелкового корпуса генерал-майора С.И. Поветкина. Командиру 14-го мехкорпуса в связи с этим надлежало собрать остатки своих частей в районе Синявки, из танков. 22-й и 30-й дивизий сформировать сводный отряд для контратак на слонимском и барановическом направлениях. Генерал Коробков рассчитывал организовать на новом рубеже более устойчивую оборону с привлечением свежих сил, однако и на этот раз сделать этого не удалось.

Части 47-го стрелкового корпуса не успели занять указанные позиции, а практически небоеспособные остатки 205-й мехдивизии не могли задержать наступление 24-го мотокорпуса генерала фон Гейера. В 14 часов немцы нанесли новый удар и вновь прорвали советскую оборону. В бой были введены последние 25 танков корпуса Оборина, но это положения не спасло. «От постоянной и жестокой бомбардировки пехота деморализована и упорства в обороне не проявляет», — докладывалось в оперативной сводке № 01 от 24 июня о положении дел в 4-й советской армии. Фактически от ее первоначального состава мало что осталось. Группа из отдельных подразделений 205-й механизированной, 22-й танковой и 6-й стрелковой дивизий вела бои в окружении. Только 75-я стрелковая дивизия в районе Малориты продолжала отражать атаки германского пехотного корпуса, прикрывая пинское направление.

Захватив рубеж реки Щара, танковые соединения Гудериана, пройдя 200–250 км, к 25 июня прорвались к Барановичам. Тем самым им удалось отрезать советским войскам один из важнейших путей отхода в восточном направлении. На следующий день 47-й моторизованный корпус двумя танковыми дивизиями через Барановичи, Столбцы устремился к Минску. Приграничное сражение было проиграно Западным фронтом на четвертый день войны. В сложной критической обстановке июня 1941 года советское командование не находило правильных оперативно-стратегических решений: к такой войне никто не был готов.

Несколько слов в память о тех, кто оборонял Барановичи. Защита города возлагалась на уже разбитые 121-ю и 155-ю стрелковые дивизии, остатки этих соединений отходили на восток. Кроме того, для усиления обороны города командование 4-й армии решило использовать части формируемого в этом районе 17-го механизированного корпуса. Корпус был почти полностью укомплектован рядовым составом, располагал значительным количеством артиллерии и 63 танками.

Но были и отдельные недостатки: личный состав не имел необходимой подготовки, в дивизиях и частях не было штабов, отсутствовали средства связи и артиллерийские снаряды. На 30 тысяч человек в наличии было 10 тысяч винтовок. Штаб фронта потерял всякое управление этим корпусом. Справедливо считая соединение небоеспособным, задач ему не ставили, но и в тыл для доукомплектования отвести забыли.

26 июня этих 30 тысяч безоружных бойцов бросили под гусеницы танков Гудериана. В один день 17-й механизированный корпус Красной Армии перестал существовать. Никто из них не написал мемуаров; осталось лишь краткое донесение начальнику Главного политического управления армейскому комиссару 1-го ранга Мехлису от замначальника политуправления Западного фронта:

«27-ю танковую дивизию военные действия застали неподготовленной, так как формирование не было закончено. Матчасти не было, личный состав был вооружен винтовками на 30–35%. Небоеспособной и невооруженной дивизии было приказано занять оборону в районе Барановичей. На линию обороны вышло всего 3000 человек, а остальные, до 6000 человек, были сконцентрированы в лесу в 18 километрах от Барановичей, все 6000 бойцов не имели оружия…

Дивизия натиска мехчастей противника не выдержала и начала отступать. Невооруженные толпы красноармейцев подвергались нападению со стороны мотомехчастей противника. В результате часть была уничтожена, а большая часть красноармейцев была рассеяна по лесу… Аналогичное положение было и в других механизированных и артсоёдинениях…»

Вечером 26 июня 17-я танковая дивизия немцев была уже в Столбцах.


Выход 3-й танковой группы в район Молодечно, а группы Гудериана к Барановичам поставил под угрозу окружения основные силы Западного фронта. Используя достигнутое преимущество, немецкое командование потребовало от командующих танковыми группами ускорить выдвижение к Минску и окружить советские соединения, действующие к западу от него.

Наконец и Ставка Верховного Главнокомандования разобралась в обстановке и, разрешив генералу Павлову отвод войск, приказала силами отходивших частей, а также соединений 13-й армии задержать противника в Минском и Слуцком укрепленных районах. Командующий фронтом, в свою очередь, 25 июня отдал приказ на отход 3, 10 и 13-й армий. Он потребовал начать отход в ночь с 25 на 26 июня, имея при этом танки в авангарде, конницу, противотанковую артиллерию и инженерные подразделения — в арьергарде. Войскам 3-й и 10-й армий предлагалось совершать марши стремительно, днем и ночью, оставляя сильное прикрытие. Отрыв от противника произвести на Широком фронте и в первые сутки на глубину не менее 60 км. 13-я армия должна была отойти на рубеж Илия — Молодечно — Листопады — Гераноны; 3-я армия — на линию Гераноны — Лида — устье реки Щара; 10-я армия — на рубеж Слоним — Бытень. Армия Коробкова должна была занять линию Бытень — Пинск, для чего ей ставилась задача нанести контрудар на запад вдоль Варшавского шоссе с выходом на реку Щара. Сразу скажем, что на этот раз в 4-й армии никаких приказов на контрудар из-за его очевидной бесперспективности не отдавали.

Однако решение об отводе войск запоздало, части получили новую директиву несвоевременно, а многие и вовсе не получили. В любом случае требования этого приказа они выполнить не могли, так как для отхода соединений 3-й и 10-й армий оставался лишь узкий коридор не более 60 км шириной с небольшим количеством грунтовых дорог. Отступление советских войск проходило в весьма тяжелых условиях под непрерывными налетами вражеской авиации. Вследствие недостатка автотранспорта и горючего оторваться от наседавшего противника не удалось.

После боев под Гродно разрозненные части 85-й и 56-й дивизий 3-й армии и 11-го механизированного корпуса, отбиваясь от непрерывно наседавшего противника, с тяжелыми боями отходили вдоль южного берега Немана на Лунно, Мосты, Новогрудок. Их положение ухудшалось с каждым днем. В наиболее боеспособном мехкорпусе генерала Мостовенко к вечеру 28 июня осталось около 30 танков и до 600 человек личного состава. На рассвете следующего дня эти силы отошли к реке Щара и у Великой Воли на подручных средствах переправились на восточный берег. Переправа происходила под непрерывным огневым воздействием противника, что привело к новым потерям. Последние танки были подорваны экипажами или уничтожены немецкой авиацией. Остатки корпуса пробивались к своим войскам отдельными группами. Группа офицеров штаба во главе с генералом Мостовенко перешла линию фронта в районе южнее Бобруйска 14 июля.

Сильные бои продолжались и в полосе 10-й армии. Ее соединения, оставив 27 июня Белосток, оказали врагу упорное сопротивление в районах Волковыска и Зельвы. Другие части разрозненными группами разбрелись по лесам. Техника частично была сожжена, но в основном просто брошена. Между тем кольцо окружения все более сжималось, не закрытым для отхода остался лишь узкий участок между Зельвой и Мостами. 28 июня дивизии 9-й германской армии, наступавшие из района Гродно на юго-восток, севернее Слонима соединились с войсками 4-й армии Клюге, продвигавшейся от Бреста в северо-восточном направлении. Пути отхода для основных сил 3-й и 10-й советских армий были отрезаны. Чтобы не допустить прорыва русских на восток, фельдмаршал Клюге приказал нескольким дивизиям перейти к обороне на рубеже Слоним — Зельва — Ружаны фронтом на запад. Теперь оставалось расчленить и уничтожить по частям белостокскую группировку. По просьбе Клюге его армия была усилена 10-й танковой дивизией. В окружении оказались 11 советских дивизий. В лесах между Гродно и Белостоком и на маршрутах между Белостоком и Зельвой было потеряно огромное количество боевой техники, главным образом из-за отсутствия горючего. В донесении группы армий «Центр» от 1 июля указывалось: «Шоссе и дороги, особенно дорога Белосток — Волковыск забита брошенной вражеской техникой, автомашинами разных типов, орудиями и танками». К началу июля некоторые советские части прорвались в район Новогрудка и в Полесье. В последних числах июля в районе Речицы командующий 3-й армией вышел из окружения с небольшим отрядом. Несколько позднее прорвалась через вражеское кольцо группа штаба 10-й армии во главе с генералом Голубевым.


Начиная с 26 июня немцы стремились сомкнуть внешнее кольцо окружения вокруг Минска. В этот день 39-й моторизованный корпус 3-й танковой группы вышел к Минскому укрепрайону. Головная 7-я танковая дивизия генерал-майора Функа по шоссейной дороге от Молодечно быстро продвинулась вперед, свободно прошла через не занятую советскими войсками брешь в линии укреплений и почти без боя вышла к автостраде на Борисов северо-восточнее Минска. Попытки дивизии с ходу форсировать Березину под Борисовом и образовать там плацдарм были отражены.

Задачу на подготовку обороны Минского УРа начальник штаба Западного фронта генерал В.Е. Климовских поставил вечером 24 июня командиру 44-го стрелкового корпуса комдиву В.А. Юшкевичу. К вечеру следующего дня 64-я и 108-я дивизии этого корпуса заняли рубежи на западных подступах к городу. С севера столицу республики прикрывали 100-я и 161-я дивизии 2-го стрелкового корпуса генерал-майора А.Н. Ермакова. Стремясь занять весь укрепрайон, советские войска готовились к обороне на широком фронте. Например, 64-я стрелковая дивизия, имевшая 102 орудия, растянулась на 52-км фронте, построив боевой порядок в один эшелон. Несмотря на это, многие оборонительные сооружения вследствие недостатка сил не были вообще заняты войсками.

Но ведь и противник штурмовал Минск силами одной танковой дивизии!

Задачу обороняться в стыке между Минским и Слуцким укрепрайонами получил 20-й мехкорпус генерала А.Г. Никитина в составе 26-й, 38-й танковых и 210-й механизированной дивизий. Корпус был слабо укомплектован материальной частью и имел 94 танка, являясь, по сути, стрелковым соединением.

В первой половине дня 26 июня 20-я танковая генерал-лейтенанта Штумпфа прорвалась через Минский УР в полосе 64-й стрелковой дивизии. На следующий день 161-я и 100-я дивизии были брошены в контратаку для разгрома прорвавшихся немецких частей. Сражение приняло ожесточенный характер. В этих боях командир 100-й стрелковой дивизии И.Н. Руссиянов, у которого не было артиллерии, по опыту войны в Испании, одним из первых применил в качестве противотанкового оружия бутылки с бензином. По его приказу с Минского стеклозавода было вывезено 12 грузовиков стеклотары, несколько тонн горючего и в спешном порядке организованы команды «бутылочников». Импровизированные «стеклянные гранаты» позволяли хоть как-то противостоять немецким танкам.

«20-я танковая дивизия 27 июня была вынуждена с тяжелыми боями прорываться через линию укреплений на шоссейной дороге», — пишет Гот. 12-я танковая генерал-майора Харпе в это время пыталась пробиться к Минску через Воложин, неся при этом значительные потери. В 17 часов 28 июня войска Штумпфа ворвались в Минск.

Положение оборонявшихся еще более ухудшилось в связи с прорывом к Минску с юго-востока в этот же день передовых частей 47-го мотокорпуса группы Гудериана. В борьбу с ними вступил 20-й механизированный генерала Никитина. Оборону, конечно же, вели методом контратак. 26-я танковая дивизия этого корпуса, под командованием генерала В.Т. Обухова, несколько затормозила вражеское продвижение. В этих боях полностью был уничтожен передовой батальон дивизии фон Арнима и полностью потеряны все свои танки. Как докладывал генерал Ермаков, «начиная с 27 по 30 июня на фронте в районе Минска ни одного раза не появилась наша авиация; при этих условиях авиация противника орудует безнаказанно». Это неудивительно, поскольку в составе фронта осталось только 150 самолетов, из них 52 истребителя. Удивительно другое, что «при этих условиях» советские генералы продолжают бросать в самоубийственные атаки свои танки и позволяют немецкой авиации безнаказанно по ним «орудовать».

К исходу 28 июня войска 2-го стрелкового корпуса отходили в район восточнее Минска, а на следующий день ударные группировки 3-й и 2-й танковых групп соединились восточнее столицы Белоруссии, массы советских войск оказались окруженными в Налибокской пуще. Всего в «котлах» оказались 26 дивизий 3, 10 и 13-й армий.

Именно в этот день Сталин заявил членам Политбюро: «Ленин нам оставил пролетарское Советское государство, а мы его просрали» и впал в депрессию. Правда, советскому народу 29 июня довели, что:

«На Минском направлении усилиями наших наземных войск и авиации дальнейшее продвижение прорвавшихся мотомехчастей противника остановлено. Отрезанные нашими войсками от своих баз и пехоты, мотомехчасти противника, находясь под непрерывным огнем нашей авиации, поставлены в исключительно тяжелое положение».

Об успешных боях на Минском направлении Советское Информбюро сообщало вплоть до 2 июля, затем плавно перешло к событиям на Борисовском направлении. О сдаче Минска так и не было сказано ни слова.

Остатки 13-й армии и 20-го мехкорпуса 30 июня развернулись на рубеже Борисов — Смолевичи — река Птичь.

На левом крыле фронта в эти дни 4-я советская армия с боями отходила в направлении Слуцка, теснимая 24-м мотокорпусом фон Гейера. Генерал Коробков планировал организовать устойчивую оборону в Слуцком укрепленном районе. Однако командование фронта до получения директивы Ставки об организации обороны в Минском и Слуцком УРах, руководствуясь ранее полученными из центра указаниями, все еще нацеливало войска армии на контрудары. Так, 25 июня генерал Павлов передал распоряжение о нанесении главными силами 4-й армии нового удара с целью разгрома противника. Во взаимодействии с 20-м мех-корпусом Никитина ставилась задача отбросить немцев за реку Щара. С этой целью армия была усилена двумя дивизиями 47-го стрелкового корпуса. Таким образом, большая часть сил нацеливалась на наступательную операцию. На организацию обороны в Слуцком УРе получил задачу только командир 28-го стрелкового корпуса генерал Попов, в распоряжении которого имелись сводные отряды из частей 6, 42 и 55-й дивизий.

В связи с тем что все соединения 4-й армии были втянуты в бои на значительном удалении друг от друга, организованно осуществить контрудар не получилось. Не удалось и организовать оборону в укрепрайоне, так как на работы по приведению его в боевое состояние недоставало сил и времени. К утру 27 июня германские 3-я и 4-я танковые дивизии, наступая вдоль Брестского шоссе, выбили противника из Слуцка. Советские войска отошли к Бобруйску и переправились на восточный берег реки Березина, организовав на нем оборону частями 47-го стрелкового корпуса и подразделениями Бобруйского автотракторного училища под руководством генерала Поветкина. Попытки немцев с ходу форсировать реку были отражены, мост в районе Бобруйска — взорван.

Однако севернее Бобруйска советских войск не было, и немцы беспрепятственно продвигались к Свислочи и Березино. В связи с этим командир 4-го воздушно-десантного корпуса генерал-майор А.С. Жадов получил приказ из штаба фронта немедленно 8-й бригадой занять оборону на восточном берегу Березины у Свислочи, а 7-й бригадой у Березино и не допустить переправы противника (212-я воздушно-десантная бригада, выделенная ранее для совместных действий с 20-м мехкорпусом в несостоявшемся контрударе, в это время уже дралась в окружении). Своевременно выдвинувшись в указанные районы, десантники отразили попытки противника форсировать реку и на некоторое время задержали его продвижение.

Командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Бок в сложившейся обстановке потребовал от командующих танковыми группами развернуть новое наступление на широком фронте с целью быстрейшего выхода на рубеж Дрисса — Витебск — Орша — Могилев — Рогачев — Речица. Готу и Гудериану было приказано выбросить передовые отряды для захвата переправ на реках Березина, Западная Двина и Днепр.

Командующий Западным фронтом, чтобы не допустить форсирования противником этих рек с ходу, 28 июня решил, не ожидая подхода отступающих войск, организовать оборону на Березине и Днепре в районах Борисова, Березино, Свислочи, Могилева и Рогачева силами местных гарнизонов и частей ВДВ. В целях срыва наступления 3-й танковой группы на лепельском направлении генерал Павлов приказал начальнику Лепельского гарнизона немедленно приступить к организации обороны города, которая возлагалась на Лепельское минометное училище, Вильнюсское пехотное училище и 103-й отдельный противотанковый дивизион. Выход германских войск к Березине ставил под угрозу срыва план сосредоточения армий второго эшелона в районах Орши, Могилева, Жлобина, Рогачева. Поэтому Ставка требовала от руководства Западного фронта во что бы то ни стало остановить или хотя бы замедлить продвижение немецких танковых клиньев. Для выполнения этой задачи фронт располагал весьма ограниченными силами.

Фактически Западный фронт был разгромлен. Из всей былой мощи в распоряжении Павлова осталось всего 16 дивизий, от которых в основном реально существовали только номера и знамена. Лишь восемь из них сохранили от 30 до 50 процентов боевого состава. Остальные соединения представляли собой отряды в несколько сот человек без автотранспорта и тяжелого вооружения. Так, к исходу 28 июня вся 4-я армия по количеству личного состава и техники не превышала штатной стрелковой дивизии. В 14-м механизированном корпусе насчитывалось 1825 человек и 2 танка Т-26. В 22-й дивизии этого корпуса было 450 бойцов.


Группе армий «Центр», по мнению Гота, «удалось провести одно из тех сражений на уничтожение, которые нечасто встречались в истории войн». Об этом не замедлили оповестить мир германские средства массовой информации. В ответ Кремль выступил с резким опровержением, а заодно сделал первую попытку объяснить причины военных неудач:

«Гитлер и его генералы, привыкшие к легким победам на протяжении всей второй империалистической войны, сообщают по радио, что за семь дней войны они захватили или уничтожили более 2000 советских танков, 600 орудий и взяли в плен более 40 000 красноармейцев; при этом за тот же период немцы потеряли будто бы всего лишь 150 самолетов, а сколько потеряли танков, орудий и пленными — об этом германское радио умалчивает.

Нам даже неловко опровергать эту явную ложь и хвастливую брехню.

(Какой знакомый, однако, стиль. Одна эта фраза сразу навевает известный образ: трубка, усы, френч, сапоги.)

На самом деле положение рисуется в совершенно другом свете. Немцы сосредоточили на советской границе более 170 дивизий; из них, по крайней мере, третья часть представляет танковые и моторизованные. Воспользовавшись тем, что советские войска не были подведены к границам, немцы, не объявляя войны, воровским образом напали на наши пограничные части, и в первый день войны хваленые немецкие войска воевали против наших пограничников, не имевших ни танков, ни артиллерии. К концу первого дня войны и весь второй день войны только передовые части наших регулярных войск имели возможность принимать участие в боях, и только на третий, а кое-где на четвертый день войны наши регулярные войска успели войти в соприкосновение с противником. Именно ввиду этого удалось немцам занять Белосток, Гродно, Брест, Вильно, Каунас…

В результате упорных и ожесточенных боев — за период 7–8 дней немцы потеряли не менее 2500 танков, около 1500 самолетов, более 30 000 пленными. За тот же период мы потеряли: 850 самолетов, до 900 танков, до 15 000 пропавшими без вести и пленными. Такова картина действительного положения на фронте, которую мы с полным основанием противопоставляем хвастливым сообщениям германского радио».

Сегодня, зная действительное положение дел на советско-германском фронте и о разгроме шести советских армий на восьмой день войны, мне тоже «даже неловко опровергать эту явную ложь и хвастливую брехню».

Пока немецкая военная машина работала как часы, хотя в шестеренках уже поскрипывали первые досадные песчинки. Вот Гальдер записывает в дневник: «Упорное сопротивление русских заставляет нас вести бой по всем правилам наших боевых уставов. В Польше и на Западе мы могли позволить себе известные вольности и отступления от уставных принципов; теперь это уже недопустимо».

Штаб группы армий «Центр» доносил 29 июня Главному командованию сухопутных войск: «Завершение уничтожающих боев на Востоке будет характерно отличаться от боев на Западе. Если на Западе и в польской кампании окруженные силы противника с окончанием боев в основном почти добровольно сдавались в плен на 100%, здесь это будет происходить совершенно иначе. Очень большой процент русских укрылся в больших, частично не прочесанных районах, в лесах, на полях, в болотах и т.д. При этом целые батальоны с оружием являются небезопасными в таких районах… Причина этого кроется в том, что русские в основном уклоняются от плена».

Официозная «Фелькишер беобахтер» готовит немецких граждан к возможным неожиданностям: «Русский солдат превосходит нашего противника на Западе своим презрением к смерти. Выдержка и фатализм заставляют его держаться до тех пор, пока он не убит в окопе или не падет мертвым в рукопашной схватке».

Германское командование надеялось, что теперь танковые соединения смогут с ходу форсировать Западную Двину и Днепр и развить наступление на Смоленск с целью ликвидации всех оставшихся советских войск и открытия беспрепятственного пути на Москву. Однако немцев ждало некоторое разочарование. Из глубины страны в это время выдвигались семь свежих советских армий второго стратегического эшелона. В них было 77 дивизий, около миллиона человек, более 3000 танков. Буквально на глазах вместо одного разгромленного фронта возникал другой.

К концу июня фон Бок подтянул танковые группы на рубеж реки Березина. Войска 3-й и 2-й танковых групп произвели перегруппировку и возобновили наступление. Генерал Гот получил задачу, обойдя реку Березину с севера и повернув на восток, силами 39-го моторизованного корпуса овладеть Витебском; 57-м корпусом, пройдя севернее озера Нарочь, захватить переправы в районе Полоцка. Войскам Гудериана предстояло на широком фронте от Борисова до Бобруйска форсировать Березину и выйти к Днепру.

Особенно упорные бои развернулись в районе Борисова. Во второй половине дня 30 июня передовые части 18-й танковой дивизии Неринга вышли к западной окраине Ново-Борисова. Бетонный мост через Березину был подготовлен к взрыву. Но советское командование все время оттягивало уничтожение переправы, так как на восточный берег переправлялись отходившие от Минска подразделения. 1 июля немецкие танки с ходу захватили мост и ворвались в Старо-Борисов, который обороняли отдельные части 13-й армии и курсанты Борисовского танкового училища с несколькими учебными машинами. В связи с обозначившимся обходом войск правого крыла фронта командующий приказал перебросить 1 июля на автомашинах в район севернее Борисова 1-ю Московскую мотострелковую дивизию с задачей организовать оборону на рубеже Крацевичи — Стахов и переправе у Чернявки и не допустить прорыва противника через Березину.

1-я Московская дивизия, сформированная в 1927 году, была, говоря современным языком, элитным подразделением Красной Армии. В январе 1940 года ее переформировали из стрелковой в механизированную в составе двух мотострелковых, одного танкового, одного артиллерийского полков, разведывательного и инженерного батальонов, зенитного и противотанкового артдивизионов, батальона связи. Все ее подразделения были полностью укомплектованы боевой техникой, в том числе танками Т-34 и KB, а личный состав хорошо обучен. Командовал дивизией талантливый военачальник полковник Я.Г. Крейзер.

2 июля дивизия нанесла контрудар вдоль автострады на Борисов. В центре наступал 12-й танковый полк с приданной ротой танков KB, а с флангов — пехота мотострелковых полков. Генерал Гудериан написал об этом бое: «18-я танковая дивизия получила достаточно полное представление о силе русских, ибо они впервые применили свои танки Т-34, против которых наши пушки в то время были слишком слабы». Москвичи потеснили немцев на запад, но выбить их с плацдарма не смогли, в частности, из-за господства немецкой авиации. На следующий день мотострелки отбивали атаки противника. В ночь на 4 июля части 1-й мотострелковой отступили за реку Нача и заняли оборону в районе Крупки. Боевые действия дивизии в междуречье Березины и Днепра развертывались обособленно, без соседей и в значительном удалении от своих войск — 20-я армия, в которую входила дивизия, находилась в 150 км позади. Теперь перед полковником Крейзером стояла задача максимально задержать продвижение немецких танков к Орше. И он ее решил как грамотный командир, первым сознательно применив тактику подвижной обороны.

Крейзер развернул дивизию на 20–25-километровом фронте, занял выгодные водные рубежи, оседлал важнейшие дороги. На подходившие колонны противника москвичи обрушивали сильнейший огонь, вынуждали немцев развертываться и тщательно организовывать бой. Так комдив сдерживал врага половину дня. А когда немцы переходили в решительное наступление, рассекали фронт дивизии на части или начинали обтекать открытые фланги, пехота под прикрытием темноты садилась на машины и, оставив арьергарды и засады, откатывалась на 10–12 км. Утром противник натыкался на прикрывающие части, а к полудню встречал организованную оборону уже на новом рубеже. Так день за днем изматывались силы врага, тормозилось его движение, выигрывалось дорогое время.

В результате германская 18-я танковая дивизия шла к Днепру девять дней, потеряв половину своих танков и почти всю мотопехоту. 1-я мотострелковая, тоже понесшая большие потери, 10 июля отступила в районе Орши в расположение своей армии и была выведена в резерв на доукомплектование. Полковнику Крейзеру одному из первых на Западном фронте было присвоено звание Героя Советского Союза за умелое руководство действиями дивизии в боях, ну и, конечно, за личный героизм. Вот с таких воинов можно брать пример, а лозунг политуправления — «Повторяйте смело подвиг Гастелло» -лично меня не очень вдохновляет, при всем уважении к погибшему летчику. Эффективность работы подразделений полковника Крейзера мы можем оценить и по сохранившемуся приказу генерала Неринга по 18-й танковой дивизии: «Потери снаряжением, оружием и машинами необычайно велики… Это положение нетерпимо, иначе мы напобеждаемся до собственной гибели».


30 июня 3-я танковая дивизия генерала Моделя нанесла сильный удар севернее Бобруйска в районе Шаткова, форсировала Березину и захватила плацдарм. На следующий день немцы вошли в Бобруйск и продолжили наступление на рогачевском направлении. 1 июля 4-й танковой дивизии фон Лангермана удалось захватить мост через Березину у Свислочи, оттеснить от реки 8-ю воздушно-десантную бригаду и захватить плацдарм. Теперь немцы имели два направления для продвижения к Днепру: одно — на Могилев, другое — на Быхов. Войска 4-й армии не смогли задержать противника в междуречье Березины и Днепра. Ведя арьергардные бои, они откатывались за Днепр. 2 июля остатки войск генерала Коробкова были переданы в состав 21-й армии — около 7000 человек, 41 орудие, 3 бронеавтомобиля и 1 танк Т-38.

Оценивая обстановку в районе Бобруйска и севернее его, генерал Павлов пришел к выводу, что большая часть сил 2-й танковой группы нацеливается на Могилев. Поэтому он решил для непосредственной защиты подступов к городу создать Могилевский район обороны. Выполнение этой задачи возлагалось на 61-й стрелковый корпус, командир которого становился начальником обороны. Это было одно из последних распоряжений генерала армии Павлова.

30 июня в Москве был образован Государственный Комитет Обороны, который своим постановлением отстранил с 1 июля от командования войсками Западного фронта генерала Павлова, а также значительную часть руководящего состава фронтового управления. В командование вступил генерал-лейтенант А.И. Еременко, а со 2 июля — народный комиссар обороны маршал С.К. Тимошенко. В его распоряжение передавались четыре армии второго эшелона — 22, 19, 20, 21-я. В ночь на 2 июля фронтовое управление Западного фронта переместилось из Могилева в район Смоленска.

Жаркие бои в начале июля велись в полосе 13-й армии. Заняв полевые укрепления восточнее Минска, ее полки до 2 июля сдерживали натиск 46-го моторизованного корпуса генерала Фиттингофа. И здесь советские войска были вынуждены отходить за Березину. Части 20-го мехкорпуса генерала Никитина в течение 2 июля вели тяжелые бои в районе Пуховичей с дивизией СС «Рейх» под командованием группенфюрера Пауля Хауссера и, потеряв почти всю материальную часть, к исходу дня отошли на восток и соединились с 21-й армией. 3 июля 10-я танковая дивизия 46-го мотокорпуса ворвалась в Березино, проломив оборону 7-й воздушно-десантной бригады и 100-й стрелковой дивизии.

4 июля 4-я танковая дивизия Лангемана вышла к Днепру в районе Быхова, 3-я танковая — в районе Рогачева, 10-я танковая генерала Шааля к 7 июля прорвалась к Шклову. В это же время группа Гота двумя корпусами достигла рубежа Лепель — Улла — Полоцк и захватила небольшой плацдарм на восточном берегу Западной Двины в районе Диены.

Для организации мощного удара через Смоленск на Москву 3 июля фельдмаршалу Клюге были подчинены 2-я и 3-я танковые группы, которые вместе составили 4-ю танковую армию. Пехоту бывшей 4-й армии возглавило управление 2-й армии, прибывшее из резерва.


Советские войска располагались следующим образом.

22-я армия (генерал-лейтенант Ф.А. Ершаков), сформированная на базе Уральского военного округа, выдвинулась в район Полоцка. В ее состав входили 51-й и 62-й стрелковые корпуса — 6 дивизий — со штатным количеством танков, а также ряд артиллерийских и других частей. Армия должна была оборонять Себежский и Полоцкий укрепленные районы и участок по реке Западная Двина до Бешенковичей.

На рубеже Бешенковичи — Шклов готовила оборону 20-я армия (генерал-лейтенант Ф.Н. Ремезов), прибывшая из Орловского округа. В армию входили войска 61-го и 69-го стрелковых корпусов, 18-я стрелковая дивизия, а также 7-й механизированный корпус, артиллерийские и инженерные части. Кроме того, ей передавался 5-й мехкорпус.

В районе Витебска выгружалась и разворачивалась 19-я армия (генерал-лейтенант И.С. Конев), включавшая в себя 25-й и 34-й стрелковый корпуса, 38-ю стрелковую дивизию, 26-й мехкорпус. Армия Конева формировалась в Северо-Кавказском военном округе и по плану «Гроза» предназначалась для действий на Юго-Западном направлении, поэтому ее 25-й корпус — горнострелковый. Но планы изменились, вместо Карпат пришлось спешно отправляться в Белоруссию.

На рубеже Могилев — Быхов — Лоев стояла 21-я армия (генерал-лейтенант В.Ф. Герасименко), включавшая 63-й, 66-й стрелковые и 25-й механизированный корпуса. В ее состав вливались выходившие из окружения части 4-й и 13-й армий.

В состав Западного фронта вошли, таким образом, 48 свежих дивизий из внутренних округов. Группа армий «Центр» для наступления смогла выделить чуть больше половины своих сил. 25 дивизий, в том числе танковые и моторизованные, были скованы окруженными советскими группировками западнее Минска.

Генерал Ершаков организовал оборону укрепрайонов следующим образом: Себежский УР защищали три дивизии 51-го стрелкового корпуса, а Полоцкий — войска 62-го. Части постоянных гарнизонов укрепрайонов были подчинены командирам корпусов и дивизий, в полосах которых они занимали оборону. Дивизии строили боевой порядок в один эшелон, с выделением резерва 1–2 батальона. Кроме того, в каждой дивизии был создан подвижный резерв на автомашинах в составе одного стрелкового батальона с противотанковыми средствами. Опираясь на сооружения УРов, войска 22-й армии сдерживали натиск 3-й танковой группы, нанеся серьезный урон 57-му моторизованному и 23-му армейским корпусам. Генерал Гот доносил фон Боку: «Время, которое было предоставлено русским при нашем наступлении на Минск и при нашей остановке у Минска, было использовано ими для разрушения мостов и переправ, которое они произвели впервые в больших масштабах… Начатое с опозданием наступление на Полоцк многократно натыкалось на вражеские контратаки и неоднократно приостанавливалось перед новой линией дотов».

Об этом же докладывал генерал Гудериан: «…противник на всем фронте наступления оказывает ожесточенное сопротивление… Почти все мосты между р. Березина и р. Днепр… разрушены». Фон Бок, в свою очередь, сообщал в Ставку Гитлера, что «сопротивление перед нашими наступающими танковыми группами значительно усилилось… Противник оказывает ожесточенное организованное сопротивление…»

7 июля войска 3-й танковой группы совместно с частью сил 16-й армии группы «Север» возобновили наступление в полосе советской 22-й армии. Немцы намеревались, осуществив прорыв на правом фланге, выйти в тылы всего Западного фронта. Для достижения этой цели 2-й армейский корпус наступал через Себеж на Идрицу, 39-й моторизованный — через Дисну на Невель, а 57-й генерала Кюнтцена — из районов Улла и Бешенковичи — на Витебск и севернее его. Сосредоточив ударные группировки, немцы местами прорвали оборону войск генерала Ершакова и вклинились в глубину.

По воспоминаниям маршала А.И. Еременко: «Отражение атак противника началось неорганизованно. Противник перешел в наступление с утра 7 июля, а штаб армии не знал об этом до вечера (?), хотя имел связь со штабом корпуса и со штабами дивизий. 7 июля в 24.00 мы получили странную телеграмму от командира 62-го стрелкового корпуса генерал-майора И.П. Карманова: «В 23.00 противник атаковал 166-й полк 126 сд двумястами самолетов, нанес ему крупные поражения, и полк в беспорядке отходит».

8 июля немцам удалось преодолеть на некоторых участках Себежский укрепрайон. Советский гарнизон оставил УР, так как командир и комиссар посчитали, что «не смогут его удержать». Но затем германское наступление завязло в обороне 170-й стрелковой дивизии. Успех на севере Готу развить не удалось, зато 9 июля 39-му мотокорпусу Шмидта удалось форсировать Западную Двину и захватить плацдарм у Бешенковичей.


Чтобы ликвидировать угрозу прорыва 39-го моторизованного корпуса на витебско-оршанском направлении, советское командование решило нанести контрудар во фланг соединениям генерала Шмидта и разгромить его. Поэтому, одновременно с задачей на организацию обороны, командующий 20-й армией генерал Курочкин получил от маршала Тимошенко приказ на уничтожение вражеской группировки, наступавшей из Лепеля на Витебск. Решение этой задачи возлагалось на 5-й и 7-й механизированные корпуса, которые должны были нанести удар из района юго-восточнее Витебска. Глубина ударов была определена для 5-го корпуса до 140 км — из района Высокое на Сенно, Лепель и для 7-го корпуса до 130 км — из района Рудня на Бешенковичи, Лепель. Начало наступления намечалось на утро 6 июля.

Боевой порядок 7-го механизированного корпуса, которым командовал генерал-майор В.И. Виноградов, строился в один эшелон, состоявший из 14-й и 18-й танковых дивизий — свыше 700 танков (поскольку 1-я мотострелковая дивизия уже брошена в бой). Корпус — столичный, прибыл из Московского военного округа, полностью укомплектован, в том числе средними и тяжелыми танками, и, наверное, был не на худшем счету у командования РККА, если в нем служил сын Сталина — Яков Джугашвили.

5-й механизированный корпус под командованием генерал-майора И.П. Алексеенко имел двухэшелонное построение. В первом эшелоне находились две танковые дивизии, во втором — 109-я механизированная. Этот корпус также был полностью укомплектован и имел 1070 танков.

«Однако, — печалится маршал Еременко, — современных танков (KB, Т-34) было очень мало. Подавляющее большинство составляли машины устаревших типов (БТ-7 и Т-26). У противника насчитывалось до 1000 танков лучших конструкций под командованием имевших большой боевой опыт немецких танковых командиров». Ему вторит генерал-лейтенант И.С. Лыков: «…лишь позднее выяснилось, что гитлеровское командование бросило на смоленском направлении через Лепель и Сенно бронированную армаду, которая по силе превосходила два наших танковых корпуса». Что там насчитывалось у противника, мы скоро увидим.

Наступление началось около 10 часов 6 июля. В первый день оно развивалось успешно, оба советских мехкорпуса продвинулись на 50–60 км и вышли в район севернее и южнее Сенно. Затем 7-й мехкорпус был остановлен на северо-восточных подступах к городу 7-й танковой дивизией генерала фон Функа. Германская «бронированная армада» имела около 200 танков, почти половину из которых составляли чешские машины. В двухдневных боях части генерала Виноградова были разбиты. Генерал Гот записал: «Противник силами примерно трех дивизий, две из которых (танковые) прибыли из Москвы, нанес сильный контрудар, который 7-я танковая успешно отразила, нанеся противнику большие потери».

Более подробно действия советских войск в этой операции рассмотрим на примере 14-й танковой дивизии под командованием полковника И.Д. Васильева. К 29 июля дивизия разгрузилась на станции Рудня и сосредоточилась в 60 км северо-западнее Смоленска. На четвертый день командир корпуса объявил боевой приказ: 14-й танковой в ночь на 5 августа сосредоточиться в районе станции Крынки, а 6-го начать наступление в направлении Бешенковичи — Лепель. К исходу 7 июля дивизия должна была овладеть Лепелем. Обойдя с юга Витебск, танкисты своим ходом преодолели 120 км и в указанный срок без потерь вышли на рубеж атаки. О том, что авиационного прикрытия не будет, их предупредили сразу. Кроме этого, наступать предстояло по неразведанной лесистой местности, при минимальном картографическом обеспечении. Штаб дивизии не имел никакой информации о задачах и местоположении своих войск, в частности 18-й танковой дивизии корпуса, и понятия не имел о противнике. «К сожалению, действовать пришлось фактически на авось. Мы не знали, что перед нами: батальон, полк или корпус. Доразведывать было некогда», — вспоминал бывший начальник отдела политпропаганды дивизии В.Г. Гуляев.

6 августа части Васильева начали наступление и, не встречая сопротивления, к полудню вышли в район населенных пунктов Тепляки и Панариво, разбив здесь разведывательный отряд противника. После этого из штаба корпуса один за другим, отменяя друг друга, последовали три приказа о дальнейшем направлении удара. При этом «приказы поворачивали дивизию, как роту на строевых занятиях. Мы метались по широкому фронту, били не кулаком, а растопыренными пальцами». Наконец, последовало подтверждение продолжить наступление на Бешенковичи с рубежа реки Черногостица. О лучшем подарке от советского командования генерал фон Функ не мог и мечтать. Речка Черногостица узкая и мелководная, но дно илистое, берега заболоченные, а западный берег, в соответствии с законом Кориолиса, обрывистый. Весь вечер и ночь наши танкисты готовили импровизированные переправы из бревен, а немцы им совершенно не мешали. Они в это время на западном берегу вкапывали в землю свои танки и расставляли противотанковые батареи напротив возводимых русскими гатей. Поскольку приготовления обеих сторон велись практически на глазах друг у друга, то полковник Васильев и весь его штаб понимали, что атаковать придется в самых неблагоприятных условиях. Однако командир корпуса генерал Виноградов подтвердил свой приказ.

Утром 7 августа 14-я танковая дивизия двумя колоннами начала фронтальное наступление через реку на хорошо оборудованную противотанковую оборону немцев. Советские танки преодолевали водный рубеж, поднимались на крутой противоположный берег и падали вниз, сбиваемые перекрестным артиллерийским огнем противника. Над переправами непрерывно висели немецкие пикировщики. Около сотни советских танков продолжали бесперспективную атаку: «…переправившиеся две машины ведут огонь по фашистам почти в упор. Вот зацепилась гусеницами за берег третья. Но прямое попадание то ли вражеского снаряда, то ли бомбы опрокинуло ее с крутого берега в речку. Это вызвало некоторое замешательство среди тех, кто шел сзади. На переправе образовалась пробка. А авиация противника прямо неистовствовала… Машины опять полезли на кручу. И снова начали опрокидываться. Я навел перископ на левую переправу. Там такая же картина».

В одной этой, естественно, провалившейся атаке дивизия потеряла половину своих танков, часть из них завязла в илистой речке. Погибли командир 27-го танкового полка и три командира батальонов, в иных ротах осталось не более пяти боевых машин. Теперь и генералу Виноградову стала ясна бессмысленность происходящего, и он приказал нанести удар в другом направлении — на Сенно.

Проплутав по лесным чащобам почти двое суток, потеряв на марше еще часть машин (так, 27-й танковый полк, застряв в межозерном дефиле на рубеже Гнездиловичи — Липно, оставил здесь два KB и восемь БТ-7), дивизия Васильева утром 9 июля пробилась в район Сенно и отбросила за речку передовые части германской 17-й танковой дивизии. Однако к этому времени немцы уже ворвались в Витебск, 18-я танковая дивизия генерала Ф.Т Ремизова была разбита, а части Васильева оказались в полном одиночестве под угрозой окружения. В результате, не достигнув ни одной из поставленных целей и понеся большие потери, 14-я танковая дивизия, преследуемая танками и авиацией противника, вышла из лесов в районе Лиозно и заняла позиции на магистрали Витебск — Смоленск. Используя дорого приобретенный опыт, советские танкисты закопали свои машины в землю, организовав жесткую оборону. Это позволило им успешно отразить натиск 12-й танковой дивизии генерала Харпе. Особенно эффективным оказался огонь вкопанных в землю КВ-2. Их 152-мм снаряды делали огромные проломы во вражеских машинах. Но уже 11 июля дивизия Васильева была брошена в контрудар на Витебск.

Аналогично бестолково были организованы действия 5-го механизированного корпуса. 7 июля 17-я танковая дивизия под командованием фон Вебера, который сменил получившего ранение генерала Арнима, нанесла удар по левому флангу 5-го мехкорпуса. Во встречном бою она разбила 17-ю танковую дивизию полковника И.П. Корчагина. Немецкая дивизия двухбатальонного состава имела чуть больше 100 танков, однако ей удалось к 10 июля, после ожесточенных боев, окружить и разгромить (!) войска генерала Алексеенко. Остатки советского корпуса с небольшим количеством боевой техники отошли в район Орши, где получили рубеж обороны и приказ воевать «по-пехотному».

Маршал Еременко, описывая советский контрудар на Сенно — Лепель, был краток: «Вначале их действия развивались успешно… Противник выдвинул сюда 17-ю и 18-ю танковые дивизии (на самом деле 18-я дивизия генерала Неринга только что выбила части полковника Крейзера из Толочина). В течение двух дней наши корпуса отражали атаки этих соединений, чем задержали продвижение всей 3-й танковой группы противника к Днепру». Какая прелесть: два свеженьких, всем необходимым укомплектованных механизированных корпуса (5 дивизий) целых два дня стойко отражают атаки двух немецких дивизий (5 танковых батальонов). И вот советский военный историк делает авторитетное заключение: «Во встречных боях две танковые дивизии противника, понеся значительные потери, были скованы в ответственный период выхода к Днепру».

А 5-й и 7-й корпуса перестали существовать. «Неудачи русских танковых войск объясняются не плохим качеством материала или вооружения, а неспособностью командования и отсутствием опыта маневрирования… Командиры бригад — дивизий — корпусов не в состоянии решать оперативные задачи. В особой степени это касается взаимодействия различных видов вооруженных сил», — показал на допросе попавший в плен командир батареи 14-го гаубичного артполка 14-й танковой дивизии Яков Джугашвили.

Таким образом, контрнаступление полностью провалилось, обстановка для советских войск еще более ухудшилась. 9 июля 20-я танковая дивизия группы Гота ворвалась в Витебск. Гибель двух механизированных корпусов облегчила немцам в последующие дни прорыв обороны в районе Смоленска.

В период с 5 по 9 июля контрудары наносили и войска 21-й армии на бобруйском направлении во фланг 24-му моторизованному корпусу фон Гейера, но и они не достигли поставленных целей.


8 июля генерал-фельдмаршал Бок подвел итоги приграничных боев. В приказе по группе армий «Центр» он объявил своим войскам:

«Сражение в районе Белосток — Минск завершено. Войска группы армий сражались с четырьмя русскими армиями, в состав которых входило около 32 стрелковых, 8 танковых дивизий, 6 моторизованных бригад и 3 кавалерийские дивизии. Из них разгромлено: 22 стрелковые дивизии, 7 танковых дивизий, 6 моторизованных бригад, 3 кавалерийские дивизии.

Боевая мощь остальных соединений, которым удалось избежать окружения, также значительно ослаблена. Потери противника в живой силе очень велики. Подсчет пленных и трофеев к сегодняшнему дню выявил: 287 704 пленных, в том числе несколько командиров корпусов и дивизий, 2585 захваченных или уничтоженных танков, 1449 орудий, 246 самолетов, множество ручного оружия, боеприпасов, транспортных средств, склады продовольствия и горючего. Наши потери не выше, чем те, которые готовы понести мужественные войска.

Этим крупным успехом в битве с сильным, отчаянно сражающимся противником, мы обязаны вашей вере и вашему мужеству. Всем войскам и штабам, а также всем транспортным частям и рабочим формированиям группы, армий я выражаю признательность за неустанное выполнение своего долга и выдающиеся достижения».

По официальным данным Российского Генштаба, к 9 июля войска Западного фронта потеряли более 417 тысяч человек, в том числе 341 тысячу безвозвратно, 9427 орудий и минометов, 1777 боевых самолетов и 4799 танков.

В Москве тоже подвели итоги:

Постановление ГКО — 169 сс (№ 00381) от 16 июля 1941 года:

«Государственный Комитет Обороны устанавливает, что части Красной Армии в боях с германскими захватчиками в большинстве случаев высоко держат великое знамя Советской власти и ведут себя удовлетворительно, а иногда прямо геройски, отстаивая родную землю от фашистских грабителей. Однако наряду с этим Государственный Комитет Обороны должен признать, что отдельные командиры и рядовые бойцы проявляют неустойчивость, паникерство, позорную трусость, бросают оружие и, забывая свой долг перед Родиной, грубо нарушают присягу, превращаются в стадо баранов, в панике бегущих перед обнаглевшим противником. Воздавая честь и славу отважным бойцам и командирам, Государственный Комитет Обороны считает вместе с тем необходимым, чтобы были приняты строжайшие меры против трусов, паникеров, дезертиров.

Паникер, трус, дезертир хуже врага, ибо он не только подрывает наше дело, но и порочит честь Красной Армии. Поэтому расправа с паникерами, трусами и дезертирами и восстановление воинской дисциплины является нашим священным долгом, если мы хотим сохранить незапятнанным великое звание воина Красной Армии. Исходя из этого, Государственный Комитет Обороны, по представлению главнокомандующих и командующих фронтами и армиями, арестовал и предал суду военного трибунала за позорящую звание командира трусость, бездействие власти, отсутствие распорядительности, развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций:

1) бывшего командующего Западным фронтом генерала армии Павлова;

2) бывшего начальника штаба Западного фронта генерал-майора Климовских;

3) бывшего начальника связи Западного фронта генерал-майора Григорьева;

4) бывшего командующего 4-й армией Западного фронта генерал-майора Коробкова;

5) бывшего командира 41-го стрелкового корпуса Северо-Западного фронта генерал-майора Кособуцкого…

Воздавая должное славным и отважным бойцам и командирам, покрывшим себя славой в боях с фашистскими захватчиками, Государственный Комитет Обороны предупреждает вместе с тем, что он будет и впредь железной рукой пресекать всякое проявление трусости и неорганизованности в рядах Красной Армии, памятуя, что железная дисциплина в Красной Армии является важнейшим условием победы над врагом».

На самом деле никаких представлений из фронтов и тем более из армий не было. Арест и расправа над командованием Западного фронта были для командующих такой же неожиданностью, как и для всей армии. Сталин ощутил, как зашатался его авторитет в результате катастрофических военных поражений. Народ не мог не задуматься о причинах военных неудач, постигших армию и страну. Нужны были виновники, и вождь первым назвал фамилию Павлова, поручив Мехлису далее самому на месте разобраться, кто еще виновен в «допущенных серьезных ошибках». Верный политический нукер разобрался: 4 июля генерал Павлов был арестован и уже на втором допросе пять дней спустя признался, что чуть ли не с детства ненавидел Советскую власть, был участником военного заговора и сознательно организовал поражение Красной Армии, «открыв фронт немцам».

8 июля арестовали генерала Коробкова, на свою беду оказавшегося под рукой. Для полноты картины Мехлису представлялось необходимым отдать под суд одного из четырех командующих армиями Западного фронта. В этот момент генералы Кузнецов и Голубев находились в окружении и о их судьбе ничего не было известно, а командир 13-й армии генерал Филатов, отвечавший за оборону Минска, 7 июля получил смертельное ранение. Таким образом, командарм-4 остался единственной кандидатурой в «козлы отпущения». Его коллегам в этом смысле повезло — выйдя из окружения примерно месяц спустя, они получили под свое начало новые армии. Так, генерал Кузнецов от своей 3-й армии вывел 489 человек — он герой и молодец, а сражающийся, и наносящий урон противнику Коробков — «трус и дезертир», самовольно оставляющий позиции.

Заседание Военной коллегии СССР, состоявшееся 22 июля 1941 года, признало Павлова, Климовских, Григорьева и Коробкова виновными в том, что они «в начале военных действий фашистской Германии против Советского Союза проявили трусость, бездействие, нераспорядительность, допустили развал управления войсками, сдачу оружия и боеприпасов противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций частями фронта, чем дезорганизовали оборону страны и создали противнику возможность прорвать фронт советских войск на одном из главных направлений». Обвинения в военном заговоре по указанию Сталина были сняты. Заседание коллегии длилось три часа, затем, посовещавшись пять минут, суд постановил: обвиняемых лишить воинских званий, наград и «подвергнуть всех четырех высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией всего лично им принадлежащего имущества». Позднее, в сентябре, был приговорен к расстрелу бывший начальник артиллерии Западного фронта генерал-лейтенант Н.А. Клич.

Смысл проведенной акции четко разъяснил на одном из заседаний Военного совета фронта комиссар 1-го ранга Мехлис: «…мы должны думать над тем, как объяснить партии, народу, да и всему миру, почему Красная Армия отступает». Вот и объяснили. Совершенно секретное постановление ГКО было приказано зачитать «во всех ротах, батареях, эскадронах и авиаэскадрильях».


После разгрома войск Западного фронта фельдмаршал Клюге склонен был приостановить дальнейшие наступательные операции и дождаться окончательной ликвидации окруженных советских группировок. Но командиры танковых групп требовали идти вперед. Форсирование Западной Двины на участке между Бешенковичами и Улой тремя дивизиями 39-го моторизованного корпуса, а также взятие Витебска, по мнению генерала Гота, имели решающее значение для всей операции. Советская оборона вдоль Двины и Днепра была прорвана на широком фронте, что предоставляло возможности для проведения широкого оперативного манёвра.

Такого же мнения придерживался и Гудериан, хотя, уже ощутив усиливавшееся сопротивление противника, он испытывал колебания. За немедленное наступление говорила слабость в данный момент обороны русских; она только создавалась, хотя и имела уже сильные предмостные укрепления под Рогачевом, Могилевом и Оршей, которые с ходу взять не удалось.

Однако Гудериан опасался продвигаться далее без поддержки пехоты. Полевые армии были еще скованы боями в районе Минска, и для их подтягивания требовалось время. За это время русские могли значительно усилить свою оборону. «…я должен был принять решение: либо продолжать быстрое продвижение, форсировать танковыми силами Днепр и достичь своих первых оперативных целей наступления в сроки, предусмотренные планом кампании, либо, учитывая мероприятия, предпринимаемые русскими с целью организации обороны на водном рубеже, приостановить продвижение и не начинать сражение до подхода полевых армий». Подумав, Гудериан высказался за немедленное продолжение наступательных действий.

9 июля командующий 4-й танковой армией фельдмаршал Клюге дал согласие на наступление с форсированием Днепра.


ЮГО-ЗАПАДНЫЙ ФРОНТ

Здесь все начиналось аналогично. В 3.20 германские орудия и минометы открыли огонь по заставам, штабам, узлам связи и районам расположения частей Киевского ОВО в приграничной зоне. Авиация нанесла удары по военным аэродромам, затем подвергла бомбардировке Ровно, Львов, Житомир, Киев и другие населенные пункты. Округ сразу понес чувствительные потери в авиации — примерно 250 самолетов. Но и после этого наше превосходство над 4-м воздушным флотом оставалось пятикратным.

В 4.14 немцы перешли в наступление, которое для русских оказалось совершенно неожиданным. В первом эшелоне германских ударных соединений наступала пехота. Советские части начали с ходу вступать в бой. Общевойсковые соединения выдвигались вперед с целью занять оборону в предполье и в промежутках между долговременными огневыми точками. Стрелковые дивизии первых эшелонов занимали оборону в полосах шириной от 20 до 50 км. Доты приводились в боевую готовность артиллерийско-пулеметными батальонами постоянных гарнизонов укрепрайонов. Основной удар приняли на себя 5-я и 6-я советские армии.

На правом фланге 5-й армии бойцы 45-й и 62-й стрелковых дивизий 15-го корпуса генерала И.И. Федюнинского штыковым ударом опрокинули прорвавшихся немцев и вышли к реке Буг. Но противнику вновь удалось форсировать реку и к концу дня захватить небольшой плацдарм на стыке дивизий. Советский корпус оборонялся на фронте около 100 км от Влодавы до Владимир-Волынского, опираясь на УР № 9. Его действия, кроме того, поддерживали два бронепоезда, курсировавшие по железной дороге Ковель — Любомль. В этой полосе наступали три германские пехотные дивизии, и в первый день успеха они не достигли.

Главный удар силами 6-й армии и 1-й танковой группы немцы нанесли по левому флангу армии Потапова и частично по правому флангу армии Музыченко — в стык Владимир-Волынского и Струмиловского укрепленных районов. Здесь на 80-километровом участке они ввели в бой 11 дивизий, в том числе 3 танковые. Им противостояли лишь 2 стрелковые дивизии 27-го корпуса — 87-я и 124-я. Местность между укрепленными районами была не оборудована в инженерном отношении и даже не занималась войсками, что вполне понятно в свете наступательной военной доктрины. Обе советские дивизии стояли в лагерях позади УРов. Поэтому в первые часы немцы легко проникли на нашу территорию. Войскам их 44-го армейского корпуса удалось захватить мосты через Западный Буг в районе Крыстынополя и сам город, «не встретив при этом никакого сопротивления». Вскоре пал Сокаль.

К полудню германское командование начало вводить в прорыв подвижные соединения: 14-я танковая дивизия двинулась на Луцк, на Радехов — 11-я танковая. Войска 5-й советской армии, поспешно выдвигавшиеся в укрепрайоны, продолжали оказывать врагу непрерывно увеличивающееся сопротивление. Однако на направлении главного удара немецким танкам удалось за первый день сражения вклиниться на глубину до 20 км. Пехотные части продвинулись значительно меньше, так как были вынуждены вести напряженные бои с гарнизонами дотов.

Чтобы восстановить положение, генерал Потапов приказал 22-му механизированному корпусу генерал-майора С.М. Кондрусева и 1-й противотанковой бригаде полковника К.С. Москаленко разбить перешедшего границу противника. Мехкорпус имел в своем составе 712 танков, то есть больше, чем вся танковая группа Клейста. Противотанковая артбригада была полностью укомплектована и тоже представляла собой внушительную силу. Однако 19-й танковой дивизии генерал-майора К.А. Семенченко и 215-й механизированной полковника П.А. Барабанова, выдвигавшимся из Ровно в район Ковеля, предстояло сначала преодолеть 140 км, и прибыть они могли лишь к исходу следующего дня. Самая сильная из них 41-я танковая дивизия (имевшая в своем составе 415 танков, в том числе 31 танк KB) под командованием полковника П.П. Павлова находилась как раз в нужном месте, в приграничной полосе в районе Владимир-Волынского, но и она тоже, в соответствии с планом развертывания, двинулась к Ковелю. В пути дивизия попала в болотистую местность, часть танков застряла там, и поставленная задача не была выполнена. Так как связи с частями Павлова не было ни у командарма, ни у командира корпуса, то в течение суток 41-я танковая дивизия числилась «пропавшей». В первый день войны был смертельно ранен генерал Кондрусев, вместо него в командование корпусом вступил начальник штаба генерал-майор B.C. Тамручи.

На пути 14-й танковой дивизии встала 1-я противотанковая бригада К.С. Москаленко, уничтожившая за пять дней, согласно донесениям, 150 вражеских танков. Вообще-то, в дивизии их всего было 147, но в любом случае «блицкриг» у немцев не получился.

Весь день тяжелые оборонительные бои шли и в полосе 6-й советской армии. На 170-км фронте от Крыстынополя до Радымно вторглись 7 пехотных дивизий противника, наносившие главный удар в слабо укрепленный стык Рава-Русского и Перемышльского укрепленных районов. Командование 17-й германской армии рассчитывало в первый же день овладеть Рава-Русской, а затем через двое суток вступить во Львов.

У генерала Музыченко имелось 10 дивизий. Упорное сопротивление советских пограничников позволило войскам своевременно занять подготовленные рубежи обороны. Перед позициями Струмиловского и Рава-Русского укрепрайонов враг был остановлен. В течение дня части 3-й кавалерийской, 41-й и 97-й стрелковых дивизий отбили несколько атак. 3-я кавалерийская под командованием генерал-майора М.Ф. Малеева совершила стремительный бросок от Жолква и заняла оборону в Струмиловском укрепрайоне на фронте 40 км. Кстати, кроме четырех кавалерийских, дивизия имела положенный ей по штату танковый полк. Части 41-й стрелковой дивизии генерал-майора Г.Н. Микушева вели бой совместно с гарнизоном Рава-Русского УРа и 91-м пограничным отрядом. Во второй половине дня командир 6-го стрелкового корпуса генерал-майор И.И. Алексеев усилил дивизию корпусным артиллерийским полком — 152-мм пушки на тракторной тяге. Теперь бой дивизии поддерживали три артполка и противотанковый дивизион, это позволило отразить все атаки противника и нанести ему урон.

Боевые действия в Перемышльском УРе в полосе 26-й армии генерал-лейтенанта Ф.Е. Костенко также отличались упорством обеих сторон. Первыми приняли бой пограничники 92-го погранотряда. 52-й и 150-й отдельные пулеметные батальоны, составлявшие постоянный гарнизон укрепрайона, заняли оборонительные сооружения, среди которых были и пушечные доты, к 6 часам утра. В 11 часов немцы под прикрытием огня бронепоезда и установленных на платформы штурмовых орудий начали форсировать реку Сан в районе Перемышль, но были отброшены. К середине дня заняли оборону на оборудованных позициях части 99-й стрелковой дивизии генерал-майора Н.И. Дементьева. Противник во второй половине ворвался в Перемышль с северо-востока, но контратакой 99-й дивизии вновь был отброшен за Сан. В этот день германская 17-я армия не смогла добиться серьезных результатов.

В полосе левофланговой 12-й армии отмечались отдельные стычки на границе. Дивизии первого эшелона совершали марш для занятия рубежей обороны. В целом армия генерала Понеделина бездействовала, как и развернувшийся 16-й механизированный корпус.

22 июня произошло первое танковое сражение на Украине, когда 30 танков Т-34 из львовского учебного танкового полка атаковали фланг 15-го танкового полка 11-й танковой дивизии генерала Крювеля. Немцы потеряли три T-IV и два T-III, но к вечеру передовые отряды дивизии вышли в район Радехова.

Ничего страшного, как видим, в первый день войны не случилось. Но уже с этого времени штаб Юго-Западного фронта начал терять управление войсками, так как связь с ними оказалась нарушенной. Штабы армий и фронта направляли на машинах, мотоциклах и самолетах ответственных офицеров для передачи указаний и изучения обстановки на местах.

Вечером 22 июня нарком обороны поставил Юго-Западному фронту задачу: силами 5-й, 6-й армий и не менее пяти механизированных корпусов нанести концентрические удары в направлении на Люблин, окружить и уничтожить группировку врага, наступавшую на участке Владимир-Волынский — Крыстынополь, к исходу 24 июня овладеть районом Люблина. Прочно обеспечить себя с краковского направления.

Во исполнение приказа Тимошенко, командующий фронтом наметил создать две ударные группировки: северную — 22, 9 и 19-й механизированные и 19-й стрелковый корпуса — в районе Луцка; южную — 4, 8, 15-й механизированный и 37-й стрелковый корпуса — в районе Броды. Таким образом, намечалось нанести удар в общем направлении на Сокаль одновременно силами 24 дивизий, из которых 18 были танковыми и механизированными. В шести мехкорпусах имелось около 4000 танков! — больше чем во всех «панцерваффен». Командующие 5-й и 6-й армиями получили задачу не допустить дальнейшего продвижения противника и обеспечить развертывание ударных группировок. 36-й стрелковый корпус окружного подчинения планировалось вывести из Новоград-Волынского укреп-района на рубеж Дубно — Кременец и прикрыть житомирское направление.

Выполнение всех этих задач осложнялось рядом обстоятельств. Механизированные корпуса находились от района боевых действий на удалении до 200 км, и требовалось время на их сосредоточение. Поэтому советское наступление могло быть начато не ранее утра 25 июня. К тому же наша авиаразведка доложила о вражеской армаде в 2000 танков, двигавшейся от Бреста на Ковель через леса и болота Полесья. Поэтому вслед за 41-й танковой ушла на «угрожаемое направление» 215-я механизированная дивизия 22-го мехкорпуса.

Между тем немцы не собирались отдавать инициативу, и обстановка менялась ежечасно.


23 июня германские войска возобновили наступление. На правом фланге 5-й армии войска 45-й стрелковой дивизии генерал-майора Г.И. Шерстюка в течение трех дней удерживали госграницу. Только к 25 июня противнику удалось оттеснить его части на 15 км и подойти к западным окраинам Любомля. Генерал Потапов приказал удерживать город любой ценой, и 45-я стрелковая оборонялась здесь еще четыре дня. 62-я дивизия полковника М.П. Тимошенко отбросила противника за Буг и до 25 июня отбивала его попытки форсировать реку. 87-я дивизия два дня удерживала границу, но 24 июня немцам удалось захватить Владимир-Волынский и окружить советские части юго-восточнее города. 124-я стрелковая дивизия тоже была окружена и разбита к 24 июня.

На рава-русском направлении в полосе обороны 41-й стрелковой дивизии немцы сосредоточили основные усилия вдоль шоссе Томашув — Рава-Русская, стремясь во что бы то ни стало овладеть городом и создать условия для успешного продвижения на Львов. В бой была введена моторизованная дивизия СС «Викинг». Ей удалось преодолеть противотанковый ров, отрытый на этом направлении перед передним краем советской обороны, и начать продвижение вдоль шоссе. Это наступление было вновь отбито умелыми действиями генерала Микушева, использовавшего всю свою огневую мощь для нанесения флангового удара.

В середине дня 23 июня противник нащупал слабое место, которым являлся стык между Рава-Русским и Перемышльским укрепрайонами. Войска 49-го германского корпуса потеснили левофланговые соединения 41-й стрелковой дивизии и правофланговый полк 97-й дивизии. Введенная в бой на этом участке 159-я стрелковая дивизия еще не закончила формирование, была слабо обучена и сколочена. Остановить немцев она оказалась не в состоянии.

В результате прорыва вражеских войск в стыке УРов, оборонявшиеся в них части оказались под угрозой ударов во фланг и с тыла. С целью ликвидации угрозы прорыва командующий 6-й армией решил с утра 24 июня нанести контрудар в районе Немиров силами 4-го мехкорпуса.

4-й механизированный корпус был одним из самых мощных в Красной Армии. Командовал им растущий военачальник «тот самый» генерал А.А. Власов. Так как упоминать эту фамилию в советское время можно было только с ярлыком «предатель», то ветеранам-танкистам приходилось писать в мемуарах о «высоком генерале в очках». В состав его корпуса входили 8-я и 32-я танковые и 81-я мехдивизия — всего 979 танков. Более половины боевых машин были самых новейших типов: 313 «тридцатьчетверок» и 143 типа КВ. В дивизиях были собраны самые опытные танкисты, но толку от этого оказалось мало, соединение раздергали по частям. В первый же день войны ударные силы соединения были распылены по фронту свыше 100 км и вели бои самостоятельно. Что касается контрудара на Немиров, то он был неорганизованным и не улучшил положения 159-й дивизии. Немцы продолжали вклиниваться в стык, и к вечеру 24 июня разрыв между 159-й и 97-й дивизиями достиг 40 км. В самих укрепрайонах войска 6-й и 26-й армий продолжали вести успешную борьбу. Так, 99-я дивизия стойко сражалась в районе Перемышля до 26 июня и заработала орден Красного Знамени, правда, для повышения «стойкости» пришлось расстрелять 70 своих же бойцов.

Однако, ввиду угрозы обхода укрепрайонов, Военный совет Юго-Западного фронта отдал войскам приказ на отход. Войскам указывалось, что отход должен быть начат 26 июня с наступлением темноты. В ночь на 27 июня советские соединения, уничтожив в дотах вооружение и оборудование, отошли на новые рубежи с целью прикрытия львовского направления. В этот день немцам наконец удалось овладеть Рава-Русской.

Упорные бои проходили в районе Львова. Организация обороны города была возложена на части 4-го мехкорпуса, который был усилен 441-м и 445-м артиллерийскими полками. К исходу 29 июня немцы прорвались к Львову, и советские войска оставили город.


Но главные события происходили не на львовском или перемышльском направлениях, а в районах Луцка, Ровно, Дубно, Броды. Здесь к исходу 24 июня в стыке между 5-й и 6-й армиями образовался 50-км разрыв. Танковая группа Клейста стремилась прорваться в направлении Житомир — Киев и отрезать войска центра и левого крыла Юго-Западного фронта. Быстрое продвижение танковых колонн врага заставило генерала Кирпоноса на совещании командования фронта, состоявшемся в ночь на 23 июня, принять решение о нанесении контрудара, не ожидая подхода главных сил.

4-й и 15-й механизированные корпуса получили задачу: с утра 24 июня, наступая из района Броды на Радехов, Сокаль, разгромить прорвавшегося врага и оказать помощь 124-й стрелковой дивизии, дравшейся в окружении. 22-й мехкорпус совместно со 135-й стрелковой дивизией и 1-й противотанковой бригадой должен был нанести удар из района Луцка на Владимир-Волынский и соединиться с окруженной немцами 87-й дивизией.

К сожалению: «600–700 современным танкам четырех танковых дивизий генерала Клейста мы могли противопоставить лишь 133 танка Т-34 и КВ. Весь остальной парк 22-го и 15-го мехкорпусов состоял, как я уже говорил, из старых, изношенных, легких учебно-боевых машин типа Т-26 и БТ», — сетует маршал Баграмян, забывая упомянуть, что этих «старых и изношенных» в двух вышеназванных корпусах было более 1300 единиц. С подходом 9-го и 19-го механизированных и трех стрелковых корпусов предполагалось развить успех и завершить разгром противника.

Начальник штаба фронта генерал-лейтенант М.А. Пуркаев, учитывая сложившуюся неблагоприятную обстановку, считал целесообразным перейти к обороне на заранее подготовленном рубеже и обескровить противника в оборонительном сражении. Однако командующий исходил из того, что пассивным способом нельзя выиграть пограничное сражение. Он считал, что разгром неприятеля могут обеспечить хорошо подготовленные контрудары и наступление. Да никто в Ставке и не позволил бы Кирпоносу «впадать в панику» и переходить к обороне. И в самом штабе фронта наличествовали «глаза и уши партии», член Военного совета Н.Н. Вашугин, который тут же вправил мозги политически незрелому Пуркаеву:

«Все, что вы говорите, Максим Алексеевич, — он подошел к карте, — с военной точки зрения, может быть, и правильно, но политически, по-моему, совершенно неверно! Вы мыслите как сугубый военспец: расстановка сил, их соотношение и так далее. А моральный фактор вы учитываете? Нет, не учитываете! А вы подумали, какой моральный ущерб нанесет тот факт, что мы, воспитывавшие Красную Армию в высоком наступательном духе, с первых дней войны перейдем к пассивной обороне, без сопротивления оставив инициативу в руках агрессора! А вы еще предлагаете допустить фашистов в глубь советской земли!., если бы я вас не знал как испытанного большевика, я подумал бы, что вы запаниковали».

К тому же для контроля за исполнением директив Москвы в Тернополь прибыл начальник Генерального штаба генерал армии Жуков, который потребовал, не теряя времени, отдать приказы войскам о подготовке контрудара. Наступать следовало «немедленно», не дожидаясь подхода резервов фронта. Одновременно Георгий Константинович приказал правому флангу 5-й армии и дивизиям 22-го механизированного корпуса «надежно прикрыть Ковель от удара противника с Брестского направления». А с 4-м мех-корпусом вышла вообще смешная история. Несмотря на категорическое указание штаба фронта сосредоточить его на правом фланге 6-й армии, генерал Музыченко перебросил корпус на свой левый фланг для отражения атак немецкой пехоты в районе Яворова. В результате «немедленно» перейти в наступление из всей южной группировки (три механизированных корпуса, имевших в своем составе более 2500 танков) мог только 15-й мехкорпус, а из северной (еще три корпуса и более 1400 танков) — только 19-я танковая дивизия. Вместо нанесения мощных, скоординированных по времени и месту ударов, Жуков избрал тактику атак разрозненными, не взаимодействующими между собой соединениями, предоставив, таким образом, фон Клейсту возможность бить их по частям.

Отметим, что высшее советское командование продолжало реализацию довоенных планов. Вместо того чтобы прикрывать наиболее угрожаемое, западное, направление, где действовала самая мощная группа армий «Центр», основные силы Красной Армии бросались в наступление на юго-западном направлении. Согласно довоенным взглядам, если Германия и решится на войну с Советским Союзом, то будет стремиться оттяпать Украину. Вопрос о возможности наступления вермахта на Москву не рассматривался даже теоретически, как ненаучная фантастика.

Одними из первых вступили в бой войска 15-го механизированного корпуса под командованием генерал-майора И.И. Карпезо. В этом соединении имелось 749 танков, в том числе 60 KB и 71 Т-34. Командир корпуса решил выполнять боевую задачу силами 10-й (она имела 363 танка, в их числе 66 новейших, «остальной парк состоял из устаревших машин типа БТ-7 и Т-26») и 37-й танковых дивизий (в ней из новых танков всего 32 «тридцатьчетверки» и один «ворошилов» и еще 283 единицы «старья» с гусеницами и 45-мм «пукалками»). На подготовку к наступлению части имели мало времени, к утру 23 июня они находились в движении в указанные районы.

Тем временем 48-й моторизованный корпус группы Клейста силами 11-й танковой дивизии выдвигался в направлении на Радехов. Навстречу ему шла 10-я танковая дивизия генерал-майора С.Я. Огурцова.

37-я танковая полковника Ф.Г. Аникушкина и 212-я механизированная под командованием генерал-майора С.В. Баранова начали выдвижение позже и направлялись не в район Радехова, а на другие участки. Причем из-за отсутствия автотранспорта мотострелки следовали в пешем порядке. В целом корпус Карпезо действовал в полосе шириной 70 км.

Танковые бои в районе Радехов начались около 8 часов утра 23 июня и носили исключительно упорный и ожесточенный характер. Но от 10-й танковой дивизии в первой половине дня в бою участвовал лишь передовой отряд в составе 3-го батальона 20-го танкового полка и 2-го батальона 10-го мотострелкового полка. Этот отряд еще 22 июня получил задачу ликвидировать «парашютный десант» в районе Радехов. Отбросив противника, отряд к концу дня организовал оборону вокруг города, являвшегося важным узлом шоссейных дорог. Утром следующего дня советские танкисты были атакованы войсками 48-го мотокорпуса противника. Бой продолжался до середины дня. Русские повели его грамотно, укрыли свои танки за складками местности и с места расстреливали вражеские боевые машины. Только после того, как были израсходованы все боеприпасы, советские подразделения отошли в южном направлении. Немцы взяли Радехов. Передовой отряд 10-й танковой дивизии в этом бою подбил 20 немецких танков и уничтожил 16 противотанковых орудий, потеряв 6 «тридцатьчетверок» и 20 «бэтушек».

Однако довольно успешные действия отряда не были своевременно поддержаны главными силами. Ночью 23 июня южнее Радехова два батальона немецких T-III сильно потрепали на марше колонну дивизии Огурцова, подбив 46 танков БТ-7. Потеряв несколько своих машин, противник отступил. Но в результате основные силы 20-го танкового и 10-го мотострелкового полков подошли к Радехову лишь во второй половине дня и существенно изменить ход боя оказались не в состоянии. Советские танковые части не поддерживались дивизионной артиллерией и не прикрывались зенитными пушками, так как 10-й артполк и 10-й зенитный артиллерийский дивизион все еще находились в пути следования из лагерей, а в боекомплекте танков Т-34 не оказалось бронебойных снарядов (!).

Итог: в контрударе 23 июня приняли участие два полка 10-й танковой дивизии. И все. С севера в этот день не наблюдалось никакого шевеления.

Из-за отсутствия данных о противнике 37-я танковая дивизия получила задачу уничтожить вражеские танки в районе Адамы, где, как выяснилось, никаких танковых частей противника не оказалось. Вследствие этого дивизия не только напрасно потеряла шесть часов драгоценного времени, но и понесла на марше неоправданные потери. Однако, поди ж ты, отрапортовала о 100 уничтоженных танках противника!

19-й танковый полк 10-й дивизии, застряв в болоте в районе Соколувка, Конты, на указанный рубеж вообще не вышел и в атаке не участвовал. Затем полку сменили задачу. 25 июня он получил приказ следовать в район Броды, где якобы появились немецкие танки. Таким образом, корпус Карпезо наступал в северном направлении, а 19-й полк двигался на восток. Полк, между прочим, имел в своем составе до двухсот единиц бронетехники. В первом его батальоне 31 танк KB и 5 БТ-7, второй полностью укомплектован «тридцатьчетверками», третий — легкими машинами. Бывший командир тяжелого батальона генерал-лейтенант З.С. Слюсаренко вспоминал:

«Нам предстояло пройти около 60 километров. Средняя скорость KB 20–25 километров в час. Дорога песчаная, день жаркий… В таких условиях не реже чем через час работы двигателя необходимо промывать масляные фильтры…

Приказ, разумеется, мы выполнили, но какой ценой! Более половины машин застряли в пути из-за технических неисправностей. Высланная же мною вперед разведка вернулась с сообщением, что противника в Бродах и его окрестностях не обнаружено. Не успели мы, как говорится, дух перевести, получили новый приказ — немедленно вернуться обратно, в прежний район обороны, идти в авангарде нашего полка форсированным маршем. На подготовку отводилось три часа.

Что за черт! Я ведь еще не успел подтянуть сюда отставшие в пути машины! Однако приказ есть приказ. Но на рассвете 26 июня в пяти километрах от Топорува — команда: «Стоп!» Новый приказ: идти в авангарде полка в район Радзехува, так как там уже два дня ведут тяжелые бои с танковой группой Клейста 10-й механизированный и 20-й танковые полки нашей дивизии…

К моменту подхода 19-го танкового полка наши боевые товарищи успели нанести врагу чувствительный урон, но сами, ослабев, вынуждены были отойти. Таким образом, нашему полку пришлось одному атаковать фашистов. Первым в бой вступил мой батальон в составе восемнадцати KB: форсированные марши Топорув, Броды, Топорув, Радзехув временно вывели из строя остальные тринадцать машин».

Пока полки и дивизии корпуса Карпезо маневрировали на одном, в сущности, месте в поисках противника, 11-я танковая дивизия Крювеля обходным маневром 25 июня заняла Дубно. Вслед за ней в прорыв вошла 16-я танковая дивизия генерала Хубе, к исходу дня передовыми отрядами «доехавшая» до Кременца, и 16-я моторизованная.

26 июня генерал Карпезо атаковал противника юго-восточнее Радехова, как упоминалось выше, силами одного полка, на открытой местности; атаковал в лоб, прямо на противотанковые батареи немцев — успевших добротно окопаться пехотинцев 57-й и 75-й дивизий. В итоге полк продвинулся всего на два километра, задачу не выполнил и понес большие потери. Тяжелый батальон Слюсаренко вышел из своего первого боя только с двумя уцелевшими машинами. К вечеру в 10-й танковой дивизии генерала Огурцова осталось 39 танков. В этот же день разрывом авиабомбы был тяжело ранен командующий корпусом.

Бои в районе Радехова продолжались до 29 июня, когда все-таки собрались все силы 15-го мехкорпуса. Кроме того, к ним присоединилась 8-я танковая дивизия из корпуса генерала Власова. Правда, из 325 имевшихся в наличии танков к месту сражения явилось только 65 машин! Остальные пропали без вести.

Немецкое командование, ощутив угрозу удара в южный фланг подвижной группировки, решило перейти к обороне, используя выгодные условия местности — заболоченные поймы рек Западный Буг и Островка. Для удержания этого рубежа были выделены три пехотные и 9-я танковая дивизии, усиленные большим количеством противотанковой артиллерии.

Условия для танкового наступления были самые неподходящие. Тем не менее советские танкисты смело и безрезультатно атаковали противника, организовавшего сильную противотанковую оборону, атаковали фронтально, на очень тяжелой местности. В результате много боевых машин было потеряно при переправах через реки и болота. Но русские части упорно рвались вперед, стремясь разгромить вражеские войска, а их остатки отбросить в западном направлении. Однако вследствие неодновременного выхода войск 15-го мехкорпуса в район боевых действий удары наносились отдельными частями поочередно и желаемых результатов не давали. Корпусу Карпезо не удалось выполнить поставленную задачу.

Наряду с вышеуказанными причинами, неудачные действия танковых частей обуславливались широкой полосой наступления, плохим управлением войсками из-за неисправности и недостатка средств связи и просто бездарной организацией. Если немцы считали, что война с Россией трудна и в ней недопустимы нарушения уставов, то советские военачальники действовали с невероятной беспечностью, забыв про все тактические наставления. И это главная причина поражения 15-го механизированного корпуса.

Например, 212-я механизированная дивизия действовала отдельно от танковых частей. В результате танки, как правило, не поддерживались пехотой, атаковали противника одни и захваченных рубежей не закрепляли. Из-за отставания советской артиллерии огневая подготовка и поддержка танков в атаке не проводилась. Слабым было и авиационное прикрытие. В общем, из лукавых описаний советских учебников вырисовывается следующая картина: танки Карпезо прут через болота на заранее организованную оборону противника без поддержки своей пехоты, артиллерии и авиации. Те машины, что не застряли в трясине, немцы в упор расстреливают из противотанковых и зенитных орудий, а германские киношники спокойно пишут этот процесс на камеры. И это называется хорошо подготовленный контрудар?

В результате «решительного успеха по разгрому противника в районе Радехов не было достигнуто». Это констатирует и маршал Жуков: «Несмотря на свою полную укомплектованность, корпус действовал неудачно».


24 июня в наступление западнее Луцка совместно со 135-й стрелковой дивизией перешел 22-й мехкорпус — силами 19-й танковой дивизии генерал-майора Семенченко, которая имела в своем составе всего 45 исправных танков Т-26 и 12 бронемашин (куда испарились остальные 118 танков (!) — неизвестно по сей день, но к месту боя они не дошли. 41-я танковая дивизия корпуса так и не объявилась. В дальнейшем она использовалась побатальонно для поддержки действий стрелковых частей и перестала существовать как ударная сила, бестолково потеряв за семь дней боев 293 танка).

В районе Войницы завязался ожесточенный встречный бой с частями 14-й танковой дивизии. Немцы отразили атаки советских частей, а затем, зайдя с фланга, создали угрозу окружения. К этому моменту советская дивизия потеряла почти все свои танки, а в ее артполку осталось 14 орудий. Командир дивизии получил ранение в руку, оба командира танковых полков были убиты, начальник артиллерии пропал без вести, а командир мотострелкового полка скончался от ран. Примерно в таком же состоянии были и другие подразделения, участвовавшие в нанесении контрудара. Генерал Семенченко принял решение отступить к Луцку за реку Стырь и занять там оборону совместно с 1-й противотанковой бригадой Москаленко. Впрочем, отступали так быстро, что намеченный рубеж «обороны» проскочили с ходу, сам комдив на следующий день обнаружился в 90 км от места боя.

Предпринятый 24 июня контрудар силами 15-го и 22-го механизированных корпусов провалился, ценой неоправданно больших потерь лишь незначительно замедлив германское наступление. Немцы были вынуждены развертывать значительную часть сил ударной группировки на флангах, так как вели непрерывную авиаразведку и установили, что в районах Луцк, Ровно, Радехов, Броды сосредоточиваются подвижные соединения противника. Поэтому с утра следующего дня продолжала наступление лишь 11-я танковая дивизия, которой к концу 25 июня удалось ворваться в Дубно. В период с 22 по 25 июня германским соединениям удалось продвинуться на глубину до 100 км.

Командующий Юго-Западным фронтом решил утром 26 июня ввести в сражение подошедшие резервы и разгромить-таки противника. В приказе генерала Кирпоноса от 25 июня указывалось, что главный удар по вражеской группировке наносят 8-й и 15-й механизированные корпуса. Командующему 5-й армией предписывалось объединить под своим командованием 9-й и 19-й мехкорпуса и атакой вдоль железной дороги Луцк — Броды содействовать общему наступлению и разгрому радеховской группировки противника. На это направление нацеливались и основные силы авиации. В целях повышения надежности управления и координации боевых действий армии Потапова, 9-го и 19-го мехкорпусов, решением Военного совета фронта была создана оперативная группа во главе с первым заместителем командующего генерал-лейтенантом Ф.С. Ивановым. Находясь на вспомогательном пункте управления, группа обеспечивала связь 5-й армии со штабом фронта.

Замысел операции заключался в том, чтобы силами шести механизированных корпусов атаковать фланги 1-й танковой группы Клейста с севера и юга и разгромить ее западнее Луцка, Дубно. А именно: части 4, 15 и 8-го корпусов наносили удар на южном фланге, а 9, 19 и 22-го — атаковали с севера. Хотя 4-й и 22-й можно уже вычеркнуть. Наступление всех корпусов было назначено на 9 часов утра 26 июня. В окрестностях Дубно в этот момент находились три танковые дивизии противника — 13, 11 и 16-я.

Для нанесения сосредоточенного удара по противнику такими силами необходимо было тщательно согласовать действия корпусов и организовать четкое управление ими. Это было тем более необходимо, что удаление войск от исходных районов было различным, а некоторые из них — 4, 15, 22-й мехкорпуса — уже втянулись в бои. Целесообразно было объединить управление корпусами, действующими на одном направлении, под единым командованием. Ничего этого сделано не было, корпуса не имели даже связи между собой. Отсутствие четкого управления привело к тому, что советские корпуса вступали в сражение разрозненно, не координируя свои действия, ввязывались в бой по мере выхода в район операции и действовали несогласованно между собой.

В период с 23 по 25 июня танковые и механизированные соединения из глубины округа, совершая утомительные марши и теряя по пути технику, сосредоточились в районе Луцк — Ровно — Броды. Здесь с 23 по 29 июня развернулось крупнейшее за всю войну танковое сражение, в котором участвовало более 3000 боевых машин, причем немецких наличествовало около 400.

Как оно выглядело, кратко описал маршал Ротмистров: «Механизированные корпуса Юго-Западного фронта вступили в это сражение после 200–400-километровых маршей в условиях господства в воздухе авиации противника. Ввод в сражение этих корпусов осуществлялся без должной организации наступления, без разведки противника и местности. Отсутствовала авиационная и должная артиллерийская поддержка. Поэтому противник имел возможность отражать атаки наших войск поочередно, маневрируя частью своих сил, и одновременно продолжать наступление (!) на неприкрытых направлениях». Вот и весь фокус. Оказывается, немцы вели разведку, постоянно и непрерывно отслеживали ситуацию, ориентировались в обстановке, имели надежную связь, четко управляли и маневрировали своими силами. Хотя все вышеперечисленное — это азбука военного дела, советские генералы ничего этого не делали. Так пьяный мужик, залив глаза, бежит на супостата с дубьем, не глядя под ноги.

Вот с севера наносит удар 9-й механизированный корпус генерал-майора К.К. Рокоссовского. В его составе 20-я, 35-я танковые и 131-я мехдивизия. Корпус полностью укомплектован личным составом, но новую технику получить не успел. Поэтому в нем «всего» 316 танков. Имелся свой артполк — 24 орудия калибра 122 и 152 мм.

Уже 22 июня корпус не имел связи со штабом фронта, но, вскрыв по приказу командующего 5-й армией довоенный пакет, Рокоссовский узнал свою задачу — выступать в направлении Ровно — Луцк — Ковель. В 14 часов, по-прежнему не имея никакой связи, корпус выступил. Маршал Рокоссовский вспоминал: «С горечью смотрел я на походе на наши старенькие Т-26, БТ-5 и немногочисленные БТ-7, понимая, что длительных боевых действий они не выдержат». В первый день танковые дивизии прошли 50 км, а 131-я полковника Н.В. Калинина к исходу 22 июня достигла Ровно, совершив 100-километровый переход.

23 июня 9-й механизированный корпус был подчинен 5-й армии и получил задачу сосредоточиться в районе Клевань, Олыка. Связь и данные о противнике по-прежнему отсутствовали. Специальные группы, возглавляемые офицерами из штаба корпуса, отправились на разведку и поиски соседей. С одной из таких групп разъезжал на мотоцикле начальник штаба корпуса, пытаясь добыть хоть какую-нибудь информацию.

24 июня корпус Рокоссовского вышел в район сосредоточения и вступил в бой. 131-я механизированная дивизия, отбросив за реку Стырь форсировавшие ее пехотные части противника, заняла рубеж южнее Луцка. 35-я танковая генерал-майора Н.А. Новикова вела бой юго-западнее Клевани, имея перед собой части 13-й танковой дивизии немцев. 20-я танковая под командованием полковника М.Е. Катукова на рассвете головным полком с ходу атаковала расположившиеся на привале в районе Олыка моторизованные части 13-й танковой дивизии, нанесла им потери, захватив первые трофеи и пленных. Это сильно подняло моральный дух бойцов, но как вспоминает Катуков: «Первая победа под Клеванью обошлась нам дорого… в этом неравном бою мы потеряли все наши «бэтушки». Наши БТ не представляли собой грозной силы, к тому же использовали мы их неправильно. С такими быстроходными и легковооруженными машинами нельзя было ввязываться в открытый бой… Опыт боев на Украине впервые заставил меня задуматься над вопросом широкого использования танковых засад». Собственно говоря, с этого момента 20-я танковая дивизия превратилась в стрелковую. В середине августа ее остатки будут сведены в 20-й мотострелковый полк, который сгинет в окружении.

На следующий день войска Рокоссовского вели оборонительные бои на том же рубеже: Луцк, Олыка, южнее Клевани с танками и мотопехотой 13-й и 14-й немецких дивизий. 26 июня мехкорпус нанес контрудар в направлении Дубно, прикрывая свой правый фланг 131-й дивизией, и немного потеснил противника. Задним числом маршал Рокоссовский писал: «У меня создалось впечатление, что командующий фронтом и его штаб в данном случае просто повторили директиву Генштаба, который конкретной обстановки мог и не знать. Мне думается, что в этом случае правильнее было бы взять на себя ответственность и поставить войскам задачу, исходя из положения, сложившегося к моменту получения директивы Генерального штаба».

Погибший в бою генерал Кирпонос не оставил воспоминаний, но мне думается, что он действительно «мог и не знать», что три его механизированных корпуса, имевших около 1400 танков, окажутся неспособны справиться с тремя дивизиями 3-го германского мотокорпуса. Теоретически они должны были раскатать их в блин.

В этом же направлении начал наступать 19-й механизированный корпус генерал-майора Н.В. Фекленко совместно с 36-м стрелковым генерал-майора П.В. Сысоева. Мехкорпус состоял из 40-й и 43-й танковых и 213-й механизированной дивизий — 453 танка, в том числе Т-34 и КВ.

Частям корпуса Фекленко предстояло преодолеть 300-километровое расстояние от места дислокации в районе Житомир — Винница до Ровно. Следует отметить, что маршрут выдвижения к границе был на практике основательно отработан еще в мирное время, но на этот раз сроки оказались сжатыми, и корпусная артиллерия безнадежно отстала. 213-я моторизованная дивизия полковника В.М. Осьминского была изъята из состава корпуса, передана в подчинение оперативной группе генерала М.Ф. Лукина и получила задачу выдвигаться на Острог в полосе 6-й армии.

К утру 26 июня только 43-я танковая дивизия полковника И.Г. Цибина (237 танков) заняла исходное положение для контрудара, остальные находились на марше. Но и эта дивизия не могла поддержать действия соседнего 9-го мехкорпуса, так как у танков кончилось горючее, а у артиллерии не было снарядов. Согласно плану развертывания, боеприпасы предполагалось получить с ровенских складов, но неприятельские бомбардировки сорвали своевременный их подвоз. Между тем из докладов разведывательного батальона Цибин знал, что в каких-то 10–15 км от него стоят и точно так же ожидают заправки полки 11-й танковой дивизии противника. 43-й разведбатальон под командованием капитана B.C. Архипова еще накануне вышел в тылы немецкой танковой дивизии, разгромил колонну бензозаправщиков и теперь скрытно вел наблюдение за скоплением техники в районе Хомутов. Даже танковый разведбат Красной Армии образца 1941 года был довольно мощным подвижным соединением. В его состав входила рота из 17 танков Т-34 и Т-26, две роты пулеметных и пушечных бронеавтомобилей, рота мотоциклистов и зенитная рота — 12 пулеметов ДШК и четыре 37-мм пушки, артбатарея из 6 орудий, смонтированных на грузовиках, а также отдельные взводы — управления, связи, саперный, комендантский и взвод ранцевых огнеметов. По тревоге разведбатальон усиливался дивизионом 122-мм гаубиц и саперной ротой.

Наконец, согласовав свои действия с командиром дивизии, батальон Архипова в 16.45 нанес внезапный артиллерийский удар в тыл 11-й дивизии 48-го мотокорпуса. Для немцев это оказалось настолько неожиданным, что их штаб послал радиограмму с требованием перестать бить по своим. В 17.00 в наступление перешла вся 43-я танковая дивизия, имея впереди тяжелые KB и средние Т-34. За четыре часа боя части полковника Цибина изрядно потрепали 11-ю танковую и отбросили ее на 30 км к западу, выйдя к Дубно. Правее 40-я танковая дивизия полковника М.В. Широбокова разбила колонну противника у Млинова. Однако немцы успели взорвать мосты через реку Иква, и с наступлением темноты советское наступление застопорилось. Дивизиям Фекленко было приказано вернуться к Ровно. Дело в том, что к этому времени 22-й мехкорпус был уже разгромлен противником, а корпус Рокоссовского не продвинулся ни на шаг.

Командующий 5-й армией генерал Потапов не только не сумел объединить усилия предоставленных в его распоряжение трех корпусов, но почти не имел связи с каждым из них. «Связь корпуса с 5-й армией чаще всего отсутствовала, связь с соседями то и дело прерывалась… Всю информацию пришлось добывать самим».

Командование фронта, видя, что контрудары не приносят желаемого результата, решило прекратить дальнейшие атаки в районе Дубно и перейти к обороне. Замысел состоял в том, чтобы силами 31-го, 36-го и 37-го стрелковых корпусов, подходивших из тыла, занять рубеж рек Стоход и Стырь, далее — Дубно, Кременец, Золочев. Механизированные корпуса отвести за линию обороны и подготовить их к переходу в общее контрнаступление. Это решение Ставка не поддержала. Она приказала генералу Кирпоносу возобновить атаки на прежних направлениях. Принятая поздно вечером телеграмма из Москвы требовала «ни дня не давать покоя агрессору». Выполняя это распоряжение, штаб фронта поставил задачи войскам: наступление намечалось на 9 часов 27 июня.

Однако немцы, подтянув из района Луцка 14-ю танковую и 25-ю моторизованную дивизии, сами атаковали, и к 29 июня остатки 9-го и 29-го мехкорпусов с тяжелыми боями отступили на рубеж реки Горынь.

Если координация действий мехкорпусов с севера была возложена на генерала Потапова, то совместные действия с юга должен был организовать штаб фронта. Согласно приказу генерала Кирпоноса, с этой целью создавалась «подвижная группа фронта» в составе двух механизированных корпусов. 15-му приказывалось нанести главный удар в направлении Радехов утром 26 июня, а 8-й должен был наступать из района Броды на Берестечко. Но и здесь все «гладко было на бумаге».

Корпус генерала Карпезо вел боевые действия с 23 июня. Его части понесли уже большие потери и были растянуты на широком фронте. Утратив свои ударные способности, 15-й мехкорпус сам теперь отражал непрерывные контратаки пехоты (!) противника. Попытки Карпезо перейти в новое наступление силами одной дивизии одновременно с выдвигавшимся справа 8-м мехкорпусом успеха не имели.

8-й механизированный корпус, которым командовал генерал-лейтенант Д.И. Рябышев, считался хорошо укомплектованным и обученным, имел 932 танка, из них 70 КВ и 100 Т-34, а также 48 пятибашенных Т-35, 141 орудие и 30 тысяч человек личного состава. Его развертывание осуществлялось довольно своеобразно. С началом войны соединения корпуса, в соответствии с планом развертывания, вышли в район Самбора, затем Рябышев получил распоряжение выдвинуться в район восточнее Львова и перейти в подчинение командующего 6-й армией. В полдень 23 июня корпус вышел в назначенное место и получил от генерала Музыченко приказ утром следующего дня перейти в наступление, совместно с 6-м стрелковым корпусом отбросить врага за государственную границу. Однако вечером того же дня последовал новый приказ командования ЮЗФ: войскам 8-го мехкорпуса к исходу 24 июня сосредоточиться в районе Броды и утром 25-го нанести удар по германской танковой группировке в направлении Броды — Берестечко.

«…Странно складывалась судьба нашего корпуса в первые дни войны, — вспоминал бывший его комиссар Н.К. Попель. — Другие приграничные соединения, истекая кровью, пытались сдержать напор врага, а мы, словно бы выбирая получше место для удара, метались в заколдованном треугольнике Стрый — Перемышль — Львов. Воздушная разведка противника, проявлявшая к нам повышенный интерес, была, видимо, сбита с толку. Да и сами мы с трудом постигали смысл своего маневра».

Вконец сбив с толку разведку противника, совершив в течение четырех дней почти 500-километровый «сверхфорсированный» марш, без соблюдения элементарных уставных требований обслуживания материальной части и отдыха личного состава, корпус к концу дня 25 июня сосредоточился в районе Броды (по уставным нормативам обычным маршем для танков считалось 60 км в сутки, форсированный — 80 км). При этом его танковые дивизии заняли исходный район, имея не более 50% боевых машин и артиллерии. Остальная часть корпуса, в том числе механизированная дивизия, отстала. Половина материальной части осталась брошенной на маршрутах выдвижения из-за поломок, в том числе почти все тяжелые танки Т-35.

«Оставшаяся материальная часть после таких скоростных маршей оказалась для боя не подготовленной в техническом отношении. Отсутствие службы регулирования со стороны фронта и армии на важнейших оперативных магистралях приводило к беспорядочному передвижению войск, созданию «пробок», огромному количеству аварий и несчастных случаев, а также к бесполезной трате времени на передвижение войск, что вело в результате к несвоевременному выполнению приказов», — вспоминал Рябышев. В это время 1-я танковая группа Клейста, развивая успех, своими передовыми частями вышла в район Луцка, Варковиче в 20 км северо-восточнее Дубно.

Корпус получил задачу овладеть Лешневом, форсировать реки Стырь, Сытенку, Слонувку и выйти к Берестечку. Решение этой задачи должно было привести к перерезанию вражеских коммуникаций, ведших в Дубно, и отсечению вклинившихся танковых германских соединений от остальных сил ударной группировки. Никаких сведений о противнике генерал Рябышев от штаба фронта не получил, не было информации о соседях слева и справа: «Мы не знали, с кем будем взаимодействовать и какие авиачасти должны поддерживать боевые действия соединений корпуса».

Имелся только приказ — наступать.

Так как к началу контрудара развертывание мехкорпуса полностью закончено не было, вновь предстояла атака с ходу и без подготовки силами имевшихся в наличии двух танковых дивизий. На правом фланге на 10-километровом фронте развернулась 34-я дивизия полковника И.В. Васильева, на левом фланге на фронте 8 км — 12-я дивизия генерал-майора Т.А. Мишанина. 7-я механизированная, под командованием полковника А.В. Герасимова, выдвигалась позади левого фланга.

Исходные рубежи для наступления танковых соединений были выбраны неудачно: впереди боевых порядков протекала река Слонувка с заболоченными берегами. Продвигаться вперед можно было только по единственной дороге, плотно прикрытой противотанковой артиллерией противника. Атака, начавшаяся в 9 часов утра 26 июня, первоначально успеха не принесла. Лишь после того, как мотострелковые подразделения овладели мостом через реку и вышли на северный берег, упорное сопротивление 75-й пехотной дивизии, прикрывавшей правый фланг 48-го германского мотокорпуса, было сломлено. Дивизия генерала Мишанина вошла в Лешнев. Однако, ввиду необходимости преодолевать труднопроходимую болотистую местность, советские танки продвигались крайне медленно. К исходу дня танковые дивизии генерала Рябышева с боями продвинулись на 10–20 км и вышли в район западнее Берестечко. 7-я мехдивизия, вступившая в бой на левом фланге только в середине дня, успеха не имела и была остановлена на рубеже реки Островка 297-й пехотной дивизией. Подвергшись ударам авиации и не имея связи с другими корпусами, 8-й механизированный перешел к обороне.

Тем временем фельдмаршал Клейст подтягивал в этот район несколько танковых и пехотных частей, а также всю противотанковую артиллерию 48-го моторизованного корпуса, сосредоточив управление ею в руках командира специально созданного полка. По просьбе командующего 1-й танковой группой немецкая авиация непрерывно бомбардировала части 8-го советского мехкорпуса по обе стороны дороги Броды — Лешнев. Так как части генерала Карпезо в районе восточнее Радехова также вели наступление, хотя и небольшими силами, германский 48-й мотокорпус в середине дня 26 июня оказался в критическом положении. Гальдер следующим образом оценивал сложившуюся обстановку: «Группа армий «Юг» медленно продвигается вперед, к сожалению, неся значительные потери. На стороне противника, действующего против группы армий «Юг», отмечается твердое и энергичное руководство. Противник все время подтягивает из глубины новые свежие силы против нашего танкового клина… Противник, как и ожидалось, значительными силами танков перешел в наступление на южный фланг 1-й танковой группы. На отдельных участках отмечено продвижение». В результате немецкое командование было вынуждено сосредоточить против соединений генерала Рябышева крупные силы. Для прикрытия правого фланга 48-го мотокорпуса подходил 44-й армейский корпус, в район Берестечко выдвигалась 16-я моторизованная дивизия, 670-й противотанковый дивизион и батарея зенитных орудий.

Однако советские войска развить успех не сумели. Части атаковали противника неодновременно и на широком фронте. Танки не сопровождались пехотой и не всегда прикрывались авиацией. Такие действия не приводили к решительным результатам. Вследствие этого немцам удалось удержать основные коммуникации, связывавшие их передовые части с тылами, и локализовать прорыв. Сложность операции и трудность обстановки поставили под сомнение целесообразность продолжения наступления 8-го мехкорпуса. Была даже сделана попытка вывести его из боя. Однако Москва приказала продолжать контрудары.

27 июня в 4 часа утра генерал Рябышев получил указание Кирпоноса отвести 8-й мехкорпус в тыл за боевые порядки 36-го стрелкового корпуса и занять оборону. Собиравшийся развивать наступление командир корпуса с некоторым недоумением отдал соответствующие приказания своим комдивам. Всего через два часа последовал новый приказ штаба фронта. На этот раз генерал Кирпонос требовал немедленно повернуть корпус на восток и нанести удар из района Броды в новом направлении — на Дубно, в тыл наступающей в восточном направлении группировке противника, к исходу дня овладеть городом. Штабные стратеги двигали корпусами, будто шашками. В результате утром 27 июня 8-й мехкорпус представлял собой три изолированные группы, разбросанные на глубину 20 — 30 км. 7-я механизированная дивизия оборонялась на рубеже реки Островка, центральная 12-я танковая, в соответствии с первым приказанием, ушла в тыл, причем ее неорганизованный отход под ударами вражеской авиации больше походил на бегство, а 34-я танковая, не получив вообще никаких указаний, продолжила наступление на Берестечко.


Пока генерал Рябышев соображал, как же ему собрать теперь свой корпус и осуществить удар на Дубно, в помощь ему в 9 утра, то есть через три часа после получения приказа, прибыл крупный специалист по «моральному фактору» корпусной комиссар Ватутин:

«Он шел, подминая начищенными сапогами кустарник, прямо на Рябышева. Когда приблизился, посмотрел снизу вверх в морщинистое скуластое лицо командира корпуса и сдавленным от ярости голосом спросил:

— За сколько продался, Иуда?

Рябышев стоял в струнку перед членом Военного совета, опешивший, не находивший что сказать, да и все мы растерянно смотрели на невысокого, ладно скроенного корпусного комиссара.

Дмитрий Иванович заговорил первым:

— Вы бы выслушали, товарищ корпусной…

— Тебя, изменника, полевой суд слушать будет. Здесь под сосной выслушаем и у сосны расстреляем (прокурор, председатель Военного трибунала, взвод бойцов — тут же, готовы к работе!).

Я не выдержал и выступил вперед:

— Можете обвинять нас в чем угодно. Однако потрудитесь прежде выслушать.

— А, это ты, штатный адвокат при изменнике…

Теперь поток ругательств обрушился на меня.

Все знали, что член Военного совета не выносит, когда его перебивают. Но мне нечего было терять. Я воспользовался его же оружием, то не был сознательный прием. Гнев подсказал.

— Еще неизвестно, какими соображениями руководствуются те, кто приказом заставляет отдавать врагу с боем взятую территорию.

Корпусной комиссар остановился. Для того чтобы смотреть мне в лицо, ему не надо поднимать голову. Мы одного роста. Перед моими глазами аккуратная черная полоска усов, нервно подергивается правое веко. В голосе члена Военного совета едва уловимая растерянность:

— Кто вам приказал отдавать территорию? Что вы мелете? Генерал Рябышев, докладывайте.

Дмитрий Иванович докладывает. Член Военного совета вышагивает перед нами, заложив руки за спину.

Корпусной комиссар понимает, что вышло не совсем ладно. Но не сдается. Он смотрит на часы и приказывает Дмитрию Ивановичу:

— Через двадцать минут доложите мне о своем решении…

Корпусной комиссар не дал времени ни на разведку, ни на перегруппировку дивизий. Чем же наступать?

Рябышев встает и направляется к вышагивающему в одиночестве корпусному комиссару.

— Корпус сможет закончить перегруппировку только к завтрашнему утру.

Член Военного совета от негодования говорит чуть не шепотом:

— Через двадцать минут решение — и вперед.

— Чем же «вперед»?

— Приказываю немедленно начать наступление. Не начнете, отстраню от должности и отдам под суд…

Приходится принимать самоубийственное решение — по частям вводить корпус в бой. Снова мы окружены плотным кольцом командиров. Член Военного совета, поглядывая на часы, выслушивает Рябышева. Создается подвижная группа в составе дивизии Васильева, полка Волкова и мотоциклетного полка. Основные силы закончат перегруппировку и завтра вступят в бой.

— Давно бы так. — Член Военного совета исподлобья смотрит на Дмитрия Ивановича. — Когда хотят принести пользу Родине, находят способ…

Рябышев молчит. Руки по швам. Глаза устремлены куда-то поверх головы корпусного комиссара. Член Военного совета прикладывает узкую белую руку к фуражке.

— Выполняйте. А командовать подвижной группой будет Попель.

Корпусной комиссар поворачивается ко мне:

— Займете к вечеру Дубно — получите награду. Не займете — исключим из партии и расстреляем».

Чудную сцену описал генерал-лейтенант Попель, не правда ли? Вот так и организовывались контрудары. За двадцать минут! Не нужны знания, оперативное искусство, умные профессиональные генералы. Главное, иметь под рукой расстрельную команду и прокурора, чтобы оформил казнь как положено.


Итак, в связи с тем, что соединения 8-го мехкорпуса перегруппировывались и не были готовы к наступлению, Рябышев создал подвижную ударную группу в составе 34-й танковой дивизии, 24-го танкового полка 12-й дивизии, мотоциклетного и мотострелкового полков — около 220 танков и более 9000 человек. Возглавил группу заместитель командира корпуса по политчасти бригадный комисcap Попель. Вторая половина корпуса должна была перейти в наступление на следующий день. Ввод советских частей в бой вновь осуществлялся последовательно. О силах противника представление имели смутное. Как утверждал бывший командир роты разведывательного батальона Г.И. Пенежко: «У Клейста в нашем направлении действовали шесть дивизий. Это — четыре тысячи танков оперативного назначения, еще не бывших в боях, только вчера введенных в прорыв».

В 14 часов 27 июня группа Попеля перешла в наступление, которое вначале развивалось успешно. Танкисты атаковали врага в районе Верба, затем отрезали выдвинутые вперед в район Кременец подразделения 16-й танковой дивизии от ее главных сил и к вечеру прорвались к Дубно, выйдя в тыл 11-й танковой дивизии, наступавшей на Остров. В тот же день, но на несколько часов раньше, в район города с северо-востока вышли соединения 19-го механизированного и 36-го стрелкового корпусов. Однако, достигнув цели с разных направлений, советские войска не установили связи и не организовали взаимодействия между собой. Вследствие этого их действия носили разрозненный характер и не привели к решению задачи по уничтожению всей вклинившейся в этот район германской группировки. Корпус Рокоссовского вообще не мог наступать и сам отбивал атаки 3-го мотокорпуса противника на участке шоссе Луцк — Ровно.

Более того, «панцеры» продолжали катиться на восток: 11-я танковая дивизия захватила Острог и двинулась к Шепетовке, дивизии 3-го моторизованного корпуса приближались к Ровно.

28 июня бои в районе Дубно приняли еще более ожесточенный характер. Немцы перебросили сюда дополнительно 55-й армейский корпус. Это позволило им усилить натиск на корпус генерала Фекленко, который понес значительные потери и вновь был вынужден отступить к Ровно. Положение 8-го корпуса в связи с этим резко ухудшилось. Он оторвался от соседа слева — корпуса Карпезо, который успеха не имел. Немецкой авиаразведке удалось вскрыть продвижение главных сил генерала Рябышева из района Броды в Дубно. Фон Клейст отдал приказ 16-й танковой дивизии преградить дорогу на Дубно и подготовить мощную сводную боевую группу для контрнаступления юго-западнее города.

В ночь с 28 на 29 июня 12-я танковая генерала Мишанина и 7-я дивизия полковника Герасимова предпринимали неоднократные попытки прорваться в Дубно и соединиться с группой Попеля. Однако противник, вводя в бой все имевшиеся части, не позволил этого сделать. Дивизии Рябышева — всего каких-то 300 танков, в том числе 95 КВ и Т-24 — не смогли проломить оборону 57-й и 75-й пехотных дивизий противника на рубеже реки Пляшевка. Немцы приостановили свое наступление к востоку от Дубно и произвели перегруппировку, в результате которой против советского 8-го мехкорпуса были направлены части пяти дивизий из состава 3-го и 48-го мотокорпусов группы Клейста.

В районе Дубно бои происходили 29 и 30 июня. С германской стороны были введены в бой 44-я, 75-я, 57-я и 111-я пехотные, часть сил 16-й моторизованной и 16-й танковой дивизий. Сюда же подтягивались 225-я пехотная и 14-я танковая. Все немецкие силы стягивались в кольцо. Лишь 11-я танковая держала оборону в районе Острог. К исходу 29 июня корпус генерала Рябышева фактически дрался в окружении и нес большие потери. Пробиться к Дубно не удалось, связи с командованием фронта не было, тылы оказались отрезаны, заканчивались боеприпасы и горюче-смазочные материалы, погиб командир 12-й танковой дивизии генерал Мишанин. Вечером 29 июня командир корпуса принял самостоятельное решение прорываться на юг.

Командующий фронтом вновь потребовал от 19-го механизированного и 36-го стрелкового корпусов организовать наступление по сходящимся направлениям на Дубно и установить связь с 8-м корпусом. Фекленко и Сысоев 29 июня вновь бросили свои части в наступление, которое вскоре захлебнулось.

В этот день Военный совет Юго-Западного фронта издал специальную директиву об устранении многочисленных недостатков в действиях советских войск. В ней указывалось, что части плохо организуют разведку, в результате чего не имеют информации о противнике. Отмечалось слабое обеспечение флангов и стыков, неудовлетворительное использование радиосвязи для управления боем. Так, 36-й стрелковый, 8-й и 19-й механизированные корпуса, наступая на Дубно, не имели связи между собой.

30 июня бои в этом районе продолжались, но немцы уже окончательно переломили ситуацию в свою пользу.

Полностью окруженная группа Попеля, в которой еще оставалось 80 танков KB и Т-34, неоднократно делала безрезультатные попытки прорваться в юго-западном направлении, чтобы соединиться с главными силами своего корпуса. Наконец, 2 июля Попель, потеряв связь с Рябышевым, решил пробиваться на восток. Оставшиеся без горючего танки пришлось бросить. В боях погибли командир 34-й танковой дивизии полковник Васильев, командиры полков подполковник Н.Д. Болховитин и подполковник Волков. Через три недели бригадный комиссар вывел из окружения в районе Белокоровичей 1778 человек — все, что осталось от шести полков, но зато: «В боях с нами немцы потеряли более четырехсот танков, и, кроме того, мы сковали, оттянули на себя три их танковые дивизии. Мы помешали главным силам танковой армии Клейста выполнить план».


И вновь Военный совет фронта потребовал разгромить подвижную группу противника. На этот раз соединениям 5-й армии Потапова предписывалось из района Цумань, Клевань нанести удар на юг с целью отрезать от тылов германские войска, перешедшие реку Горынь у Ровно, и ликвидировать прорыв. Во исполнение этого приказа 27-й стрелковый, 22-й и 9-й механизированные корпуса 1 июля нанесли удар между Ровно и Луцком, прорвались из лесов около Клевани и достигли линии Мошков — Бобрин. Гальдер в этот день отметил в дневнике, что «довольно глубокое вклинение русских механизированных соединений из района Пинских болот во фланг 1-й Механизированной группе в общем направлении на Дубно… сковывает находящиеся в этом районе пехотные дивизии». И не только, конечно, пехотные. Западнее Ровно вели бои с советскими войсками 13-я танковая и 25-я моторизованная дивизии. Сюда же перебрасывалась 16-я танковая, которая за неделю боев подбила 293 советских танка.

Немцы вновь четко сманеврировали своими не слишком большими силами и вновь сломили сопротивление противника. Их действия облегчались еще и тем, что советские войска ощущали большой недостаток в горючем и боеприпасах, подвоз которых осуществлялся нерегулярно. Не был организован и ремонт боевой техники. Например, в 22-м мехкорпусе из 119 потерянных танков 58 были подорваны самими экипажами из-за невозможности их эвакуации и ремонта.

В итоге советские войска в начале июля прекратили наступление в районе Ровно, Дубно, Броды. Советская пропаганда умудрилась представить его результаты большой победой: «В итоге невиданного грандиозного танкового сражения, происходившего в районах Луцк, Ровно, Дубно, Броды в период с 25 июня по 2 июля, 1-я танковая группа и 6-я армия, наступавшие на главном направлении группы армий «Юг», понесли значительные потери, и их наступление было остановлено на восемь дней. Несмотря на то что советским подвижным соединениям не удалось полностью разгромить ударную группировку врага, их контрудар имел большое значение. Вражеские войска не только понесли большие потери, но и не смогли, как планировалось, окружить советские войска в львовском выступе. Этот контрудар оказал решающее влияние на последующие бои, развернувшиеся на житомирско-киевском направлении».

Маршал Жуков тоже положительно оценил результаты контрударов Юго-Западного фронта: «…В результате именно этих действий наших войск на Украине был сорван в самом начале вражеский план стремительного прорыва к Киеву. Противник понес большие потери и убедился в стойкости советских войск, готовых драться до последней капли крови». Маршал ушел от ответа на вопрос: стоили столько крови столь мизерные результаты? Не лучше ли было избрать другой план действий, хотя бы генерала Пуркаева? Вот контрудары на других фронтах Георгий Константинович оценил довольно критически, признавая вину Генштаба и Главного Командования: «Ставя задачу на контрнаступление, Ставка Главного Командования не знала реальной обстановки, сложившейся к исходу 22 июня. Не знало действительного положения дел и командование фронтов. В своем решении Главное Командование исходило не из анализа реальной обстановки и обоснованных расчетов, а из интуиции и стремления к активности без учета возможностей войск, чего ни в коем случае нельзя делать в ответственные моменты вооруженной борьбы… Предпринятые контрудары, за исключением Юго-Западного фронта, в большинстве своем были организованы крайне плохо, без надлежащего взаимодействия, а потому и не достигли цели».

У самого Жукова, естественно, все было организовано хорошо. Правда, это вольный и невольный грех всех военных мемуаристов. Лично они всегда побеждают или стойко удерживают занятые рубежи, а подводят и отступают соседи или все портит бестолковое начальство. Вот и Манштейн все побеждал и побеждал, а потом эти победы куда-то потерялись. О том и книгу написал.

При внимательном рассмотрении ясно видно, что на Юго-Западном фронте последствия контрударов не были столь катастрофическими, как на других фронтах, только потому, что на данном направлении соотношение сил было наиболее благоприятным для Красной Армии. В распоряжении Жукова и Кирпоноса имелась самая мощная танковая группировка, такой не будет больше за всю войну, а противостоявшая им немецкая группа армий «Юг» по числу дивизий и особенно количеству танков значительно уступала советским войскам. Поэтому полного разгрома и окружения армий Юго-Западного фронта, как это случилось с Западным фронтом Павлова, у фельдмаршалов Клейста и Рейхенау не получилось.

Зато командование Юго-Западного фронта позволило себе роскошь к 30 июня потерять 2648 танков ради того, чтобы «противник убедился в стойкости советских войск». После этих боев практически все крупные танковые части Красной Армии на Украине прекратили свое существование. 15-й, 19-й и 22-й механизированные корпуса потеряли до 85% танков. 9-й мехкорпус остался практически вообще без боевых машин и превратился в стрелковое соединение.

Растративший в самоубийственных, необеспеченных и неподготовленных контратаках все свои танки, Рокоссовский сделал вывод: «Немецкие танковые и моторизованные соединения были оснащены техникой, которая превосходила по своим качествам наши устаревшие Т-26 и БТ… После форсированных переходов и десятидневных боев у нас и этих устаревших танков оставались единицы».

Две дивизии 8-го мехкорпуса генерал Рябышев отвел к Тернополю. В них после четырехдневных боев насчитывалось 19 тысяч человек и 207 танков. Корпус вывели в резерв фронта, 134 машины отправили в тыл для ремонта. Больше он в боях не участвовал. Перемещаясь вслед за штабом ЮЗФ, соединения Рябышева своим ходом, теряя по дороге технику, прошли по маршруту Проскуров — Казатин — Сквира — Белая Церковь — Киев и 8 июля сосредоточились в районе Нежина. В этот момент в корпусе насчитывалось 10 исправных танков, 21 бронемашина, 36 орудий и 46 минометов.

4-й корпус Власова использовался по частям на различных направлениях и за первую неделю боев потерял 579 танков. Его 8-я танковая дивизия совместно с корпусом Карпезо участвовала в ударе на Броды, после которого была окружена немцами и уничтожена к востоку от Каменки-Бугской. Комдив Фотченков погиб.

Вот судьба другой дивизии этого корпуса.

32-я танковая была одной из самых сильных дивизий Красной Армии. Только в ней в числе штатных 375 танков было 173 Т-34 и 49 КВ. Командовал соединением полковник Е.Г. Пушкин, который служил в танковых войсках с 1932 года. Полки и батальоны возглавляли лихие, агрессивные офицеры. Так, в сентябре 1939 года во время совместного банкета с немцами в районе Львова по поводу успешного разгрома Польши командир разведбата старший лейтенант Ткаченко с целью «изучить технику вероятного противника» угнал у гостеприимных хозяев танк T-III(!). Протрезвев, немцы обнаружили пропажу, танк пришлось вернуть, а разведчику влепили выговор, приняв, однако, во внимание, что «он о Родине думал».

Дивизия встретила войну 23 июня в нескольких километрах к востоку от Львова. Первый бой она приняла в районе Каменки-Струмиловой, где подбила 18 танков и уничтожила 5 противотанковых орудий противника, потеряв при этом 11 своих танков и командира 64-го танкового полка. Во время ночного сражения 24 июня танкисты дивизии подбили 16 танков, потеряв 15 машин. До 29 июня соединение Пушкина, во взаимодействии с 81-й мехдивизией полковника П.М. Варыпаева, обороняло Львов. В этот период боевые потери были невелики, так как дивизия действовала главным образом против немецкой пехоты. Толку, правда, было немного. Командиры частей располагали очень скудными сведениями о противнике, и дивизия часто совершала многокилометровые марши, пытаясь отразить атаки несуществующих парашютистов или танков противника. Эти марш-броски происходили в крайне тяжелых условиях, район действий изобиловал реками и болотами, а дороги контролировала вражеская авиация. Из-за неопытности водителей часто случались поломки. За неделю войны 32-я дивизия потеряла 37 своих KB и 146 «тридцатьчетверок», 103 человека убитыми и 259 ранеными. Половина танков выбыла из строя из-за технических поломок, отсутствия запчастей и автомашин технической помощи. Только 10% этих боевых машин удалось отправить в ремонт. В боях было потеряно 30% и еще 10% завязло в болотах. Дивизия подбила 110 танков и уничтожила 96 противотанковых пушек. Результат более чем скромный, одна из лучших дивизий не оправдала возложенных на нее надежд.

После провала советского наступления 32-я танковая отошла к Тернополю. Так как непосредственно в атаках на Дубно она не участвовала, то оказалась на тот момент последним соединением, в котором еще имелось значительное количество новых танков. Однако уже к середине июля от былой мощи остались: 1 танк Т-34, 5 танков БТ-7 и 11 бронеавтомобилей БА-10. Последние машины свели в один батальон и передали в распоряжение командующего Киевским укрепленным районом.


Хочется еще раз отметить, что перед войной в Киевском ОВО было сосредоточено 50% новых советских танков, и немцы это ощутили. Боевые качества советского танка Т-34 оказались для германских войск полной неожиданностью. Вот какое донесение направил командир батареи 37-мм противотанковых пушек 42-го батальона истребителей танков: «Совершенно неизвестный тип танков атаковал наши позиции. Мы немедленно открыли огонь, но наши снаряды не могли пробить броню танков, и только с дистанции 100 м огонь стал эффективнее».

Другое донесение: «Шесть противотанковых орудий вели беглый огонь по Т-34. Но эти танки, словно доисторические чудовища, спокойно прошли сквозь наши позиции. Снаряды только заставляли броню танков стучать, как барабан».

А это доклад командира немецкого T-III: «Лейтенант Штойп четырежды выстрелил по Т-34… с дистанции 50 м и один раз с 20 м, но не смог подбить танк. Наш беглый огонь был неэффективен, и советские танки приближались. Снаряды не пробивают броню, а раскалываются на части». Другой немецкий офицер из 4-го танкового батальона докладывал: «Снова и снова наши танки разваливались от прямых попаданий советских снарядов. Командирские башенки на T-III и T-IV отлетали в сторону — прочность их крепления оказалась явно недостаточной. Все это говорит о большой мощности и точности советских 76,2-мм орудий… Наступательный порыв иссяк, его заменило чувство собственной неполноценности, поскольку против русских танков мы бессильны».

После первых подобных боев немецкие солдаты мрачно окрестили свои 37-мм противотанковые пушки «дверными молотками» или «армейскими хлопушками», а командиры заговорили о «танковом терроре русских». Бронепробиваемость германской «хлопушки» на дальности 1000 метров составляла всего 14 мм. Генерал Болдин после войны иронизировал над нашими «сорокапятками», в то время как Меллендорф писал о «трагедии немецкой пехоты», так и не получившей ничего стоящего для борьбы с русскими танками: «Противотанковая оборона, без сомнения, является самой печальной главой в истории немецкой пехоты», а танк Т-34 «для пехоты и противотанковой обороны немецкой армии был настоящим кошмаром».

Советские офицеры тоже с удовлетворением отмечали, что одно только появление Т-34, и особенно KB, обращает вражескую пехоту в бегство. Генерал Рябышев приводил пример, как 6 танков KB и 4 «тридцатьчетверки» подбили 40 танков противника, а сами не понесли потерь. Тем не менее, немцы смогли с ними бороться, применяя тактику засад, используя 88-мм зенитные пушки, просто уклоняясь от неравного боя, одним словом применяя тактическую гибкость.

И напротив, советские маршалы списали тысячи боевых машин за счет «превосходства немецкой техники».

Командир одного из немецких орудийных расчетов докладывал о том, что его орудие добилось двадцати трех попаданий в один и тот же танк Т-34, и, лишь когда снаряд ударил в основание башни, танк вышел из строя. Действительно, Т-34 оказался великолепен. Но сам этот факт, кроме достоинств боевой машины, говорит и о более чем слабой подготовке экипажа, который так и не смог уничтожить орудие, успевшее двадцать три раза попасть в танк. Из-за неопытности, слабой подготовки и острой нехватки боеприпасов советские танкисты предпочитали давить немецкие батареи гусеницами и даже таранить вражеские танки.

Поэтому, несмотря на полное техническое превосходство, контрудары Красной Армии в районе Броды, Дубно потерпели неудачу. Генерал-майор Моргунов, представитель ГАБТУ на Украине, дал такую оценку произошедшим событиям: «Отсутствие машин технической помощи, нехватка запасных частей к Т-34 и КВ были усугублены производственными дефектами и слабой подготовкой экипажей. Разведка противотанковой обороны противника оказалась недостаточной. Части постоянно атаковались с воздуха, во время марш-бросков, во время подготовки к атаке и во время самой атаки. Марш-броски в 800–900 км были проведены без какой-либо поддержки со стороны нашей авиации. Взаимодействие с артиллерией было неудовлетворительным. Лесистая и болотистая местность крайне неблагоприятна для танков. Противник оказывал упорное сопротивление. Постоянно ощущалась острая нехватка противотанковых боеприпасов для Т-34 и КВ. Все это привело к огромным потерям и утрате большей части техники». Огромные упущения в подготовке личного состава и в тактике, продемонстрированные танковыми частями Красной Армии, не позволили реализовать все сильные стороны новейших танков типа KB и Т-34 летом 1941 года.

Таким образом, бои войск Юго-Западного фронта за Дубно закончились для них крупным поражением. Ударная группировка противника к Началу июля осуществила глубокий прорыв в стыке 5-й и 6-й советских армий и создала угрозу охвата главных сил фронта с севера.

Советские контрудары с целью разгрома противника в приграничном сражении и выхода на его территорию, спланированные на основе «интуиции и стремления к активности», обернулись банальным русским шапкозакидательством. Только, образно говоря, шапки кидали в костер, да без них и остались — то бишь, без танков. Вот это и есть настоящие итоги «невиданного грандиозного танкового сражения».

Германская 1-я танковая группа за это же время потеряла около 260 танков. Но так как поле боя оставалось за немцами, их потери по большей части не были безвозвратными. Танки ремонтировались и снова шли в бой.

Огромным безвозвратным потерям Красной Армии в боевой технике в значительной степени способствовали традиционно безалаберное отношение к материальной части и неудовлетворительная работа ремонтных и тыловых служб. Совершение сверхмарафонских маршей и ведение непрерывных боев требовали планового ремонта и осмотра. Однако это не было организовано. Эвакуация неисправных и подбитых машин на армейские сборные пункты зачастую не производилась, брошенные танки так и оставались на дорогах в ожидании немецких трофейных команд. Наконец, несвоевременная подача эшелонов для эвакуации танков с армейских сборных пунктов аварийных машин приводила к тому, что много технически неисправных машин оставлялось врагу. Так, в 41-й танковой дивизии из 31 танка KB за две недели боев было потеряно 22, причем противником было подбито только 5 машин, отправлено в ремонт — 5, остальные брошены экипажами из-за поломок.

Между тем, все тот же Аммосов утверждал в своем наставлении, что во время наступления: «Усилия старших танковых командиров направляются в сторону налаживания непрерывной работы тыла танковых частей и к наибыстрейшему возвращению в строй восстановленных танков… Для старших танковых командиров управлять в бою — значит восстанавливать танковые части». Ну не давалась красным командирам теория!


Немецкие войска продолжали наступление на восток, в направлении Киева. К 30 июня они захватили Ковель, Луцк, Ровно, Дубно, Львов.

В это время войска правого фланга 6-й армии Музыченко удерживали рубеж по реке Горынь. Здесь на участке Гоща, Острог противник стремился прорваться к Новоград-Волынскому. Когда немцам удалось захватить Острог, создалось угрожающее положение на шепетовском направлении. 26-я армия вела оборонительные бои в районе Золочева. 12-я армия продолжала удерживать позиции вдоль государственной границы, ее правофланговый 13-й стрелковый корпус в связи с отходом армии генерала Костенко отводился на рубеж Стрый, Тухля. Советские соединения понесли большие потери. Поэтому Ставка оказала помощь Юго-Западному фронту, выделив ему 7-й стрелковый и часть сил 5-го механизированного корпуса из перебрасываемой на Западный фронт 16-й армии.

Для прикрытия немецкого прорыва с севера Военный совет фронта отдал приказ на оборону в Остропольском укрепленном районе и на рубеже Староконстантинов, Базалия, Вишневец. Занять и упорно оборонять Остропольский УР предписывалось 1-й воздушно-десантной бригаде. В целях недопущения возможного распространения противника в тыл основной группировке войск Юго-Западного фронта 24-му механизированному корпусу генерал-майора В.И. Чистякова, 2-й, 3-й и 4-й противотанковым артбригадам приказывалось создать рубеж на фронте Староконстантинов, Базалия, Вишневец фронтом на север.

Тем временем германский клин входил все глубже, нарушив взаимодействие между 5-й и 6-й армиями.

Все более осложнялась обстановка и на тернопольско-проскуровском направлении. 2 июля 14-й германский мотокорпус овладел Тернополем. Тем самым немцы рассекли фронт 6-й армии и стали угрожать тылам 26-й и 12-й армий. Штабу генерала Музыченко никак не удавалось наладить управление своими войсками. Командование 6-й армии даже приблизительно не представляло себе действительного положения своих соединений. Между тем части 6-го, 36-го и 37-го стрелковых корпусов уже дрались в окружении.

Чтобы прикрыть брешь у Тернополя, Кирпонос решил бросить туда свой последний резерв — две дивизии 49-го стрелкового корпуса и 24-й механизированный. Корпус Чистякова комплектование боевой техникой не завершил и имел 222 танка. Три его дивизии оседлали шоссе Тернополь — Проскуров в районе Волочиска.

В сложившихся условиях советское Главное Командование решило к 9 июля отвести войска и занять оборону вдоль старой государственной границы на линии укрепрайонов. На этом рубеже предусматривалось организовать оборону и стабилизировать положение. Линия фронта сокращалась вдвое, что давало возможность уплотнить боевые порядки войск. Армиям были поставлены новые задачи: 5-й армии занять Новоград-Волынский и Коростеньский УРы; 6-й армии — Шепетовский и Староконстантиновский УРы; 26-й армии — Проскуровский; 12-я армия отходила на рубеж Чортков, Коломыя. Большая часть из укрепленных районов не имели ни готовых к бою огневых сооружений, ни гарнизонов. Командный пункт фронта переместился из Тернополя в Проскуров, а затем — в Бровары.

Отход войск на рубеже реки Горынь до 2 июля прикрывали войска 19-го мехкорпуса и группа генерала Лукина. В группу входили 213-я мехдивизия, выделенная из состава корпуса Фекленко, и 109-я механизированная дивизия полковника Н.П. Краснорецкого из 5-го мехкорпуса. Оборона этих соединений сочеталась с контрударами, наносившимися войсками армии Потапова в южном направлении.

Сосредоточив в районе Острог два моторизованных корпуса, войска 1-й танковой группы форсировали Горынь. Установив, что советские части отходят на новый рубеж и оказывают сопротивление лишь арьергардами, германское командование приказало своим соединениям ускорить наступление, дабы не дать русским возможности организовать прочную оборону. По свидетельству Ротмистрова, советским войскам «…предстояло в течение восьми дней отступить на 120–200 км. Отступление планировалось по рубежам с темпом 25–35 км в сутки. Общее отступление войск фронта происходило в условиях недостатка боеприпасов и горюче-смазочных материалов и при непрерывном воздействии авиации противника. Это приводило к тому, что наши части вынуждены были зачастую сжигать или взрывать драгоценную боевую технику».

Фон Клейст нацелил 48-й мотокорпус на Шепетовку и потребовал немедленного преследования противника. Впереди следовала 11-я танковая дивизия, которая к середине дня 4 июля с ходу ворвалась в город. Командование фронта серьезные надежды возлагало на 7-й стрелковый корпус, выдвигавшийся для обороны Шепетовского укрепрайона. Однако 147-я и 206-я дивизии этого корпуса не смогли удержать оборону.

Чтобы не допустить противника к Житомиру, генерал Кирпонос 3 июля решил нанести контрудар, для чего создать группировку за счет высвобождения войск с менее активных участков фронта. В район Бердичев, Острополь, Хмельник направлялись 4-й и 15-й механизированные корпуса, вернее, их остатки, одна кавалерийская и три стрелковые дивизии. Сюда же выдвигается 16-й мехкорпус под командованием комдива А.Д. Соколова. Корпусу, имевшему 476 танков, до сих пор никак не удавалось принять участие в боях. На четвертый день войны, под влиянием панических докладов генерала Тюленева, его передали Южному фронту. Затем Ставка приказала срочно перебросить корпус по железной дороге на Западный фронт, где уже разразилась катастрофа. И вот на Украине нашлись более срочные дела.

Однако темп наступления германских танковых и моточастей оказался выше маневра советских резервов.

С утра 5 июля 1-я танковая группа возобновила наступление с рубежа западнее Новоград-Волынского, Шепетовка. 11-я танковая дивизия с ходу преодолела не занятый войсками рубеж укрепленных районов на восточном берегу реки Случь и 8 июля заняла Бердичев. 13-я танковая к исходу 9 июля, преодолев северный фас Новоград-Волынского УРа, ворвалась в Житомир.

С целью срыва наступления вражеских танков в район Бердичева была переброшена из Острополя 3-я противотанковая бригада, оборудовавшая противотанковый рубеж южнее города. Одновременно Военный совет решил не только остановить, но и разгромить прорвавшуюся к Бердичеву группировку врага силами сводных отрядов 22-го и 15-го мехкорпусов. Однако 22-й корпус организовать наступление